Мне отмщение
Шрифт:
Два айна, не таясь и не смотря по сторонам, влетели в комнату. На перекошенных лицах застыл страх.
Абу аль-Хайр медленно поднялся, шагнул к занавескам и поднял плетенку.
К востоку от города еще утром голубело ясное небо - дождило лишь над Мединой.
Теперь там не было неба. Желтая, дурного, рвотного цвета туча пыли клубилась и росла - выше облаков.
Под ногами карматов пылила Ула.
Посреди улицы, прямо в месиве грязи на коленях стоял голый худой человек с исполосованной плетями спиной. На бедрах болталась серая от ветхости повязка истрепанного ихрама. Запавший рот щерился
– Идут!!! Идут! Гулы! Гулы-ыыы-ииииии!
– вдруг завизжал безумец и затыкал пальцами куда-то вдаль.
– Страшно, страшно, страшно, аааааа!!!...
Толпа стремительно редела. Озираясь то на сумасшедшего, то на растущую в небе тучу, люди пятились, вскрикивали и подвывали, пытаясь залепить ладонями бессмысленные, пустые от страха глаза.
Разбрызгивая густую грязь в грузном галопе, серая кобыла Каойльна плюхала по открытому месту. Лаонец держался близко к гриве - над ним пару раз свистнуло. Стрелы с сухим щелканьем ударились о стену соседнего дома и безобидно, тростинками, упали на землю.
Зарево над полыхающими городскими кварталами превращало площадь в ало-рыжее озеро с черной рябью борозд и отпечатков сотен и сотен ног.
Поскуливающих людей гвардейцы сгоняли сюда весь прошлый день, до самой темноты. Обыскивали кварталы, вытаскивали из домов, отбирали лишнюю поклажу. Заставляли идти и спасаться горожан, не желающих расставаться с домашним скарбом. "Именем эмира верующих! Приказ - всем покинуть дома и укрыться в Куба-альхибе, Гамама-альхибе и в цитадели!". В раскрытые ворота низенького не то здания, не то холма с какой-то развалиной наверху толпа затекала медленно, с заторами и остановками на всхлипывания, крики и истерики. Опасливо поглядывая во влажную, уходящую полого вниз темноту входа, мединцы жались, плакали - но проходили внутрь. Повезло, что осень выдалась сухой, и альхибы в подземельях водосбора стояли с едва прикрытым дном. Теперь в длинных сводчатых залах эхом ходил не плеск воды, а шепот и плач сотен людей.
– Слева, на углу у лавки корзинщика, - тихо предупредила Финна, осторожно высовываясь за приоткрытую створку ворот.
Снова свистнуло, чиркнуло по камню - все так же далеко от ворот и от осаживающего коня Каойльна. Над восточными кварталами мерно гудел пожар, изредко взрываясь треском и искрами. Иногда слышался крик - многоголосый. Отчаянный. Кто-то решил перехитрить судьбу и отказался расстаться с нажитым добром - но не перехитрил. Нападавшие убивали всех, кого находили в подвалах и домашних альхибах. Крик быстро сходил на нет.
Каойльн фыркнул и лихо соскочил с лошади. Под ногами чвакнуло. В щели между створами ворот сумеречник и лошадь казались странно живыми и теплыми - за ними, между обезлюдевшими домами, жидко тек настороженный мрак.
– А чего там?
– А дрянь какая-то, чего, - сердито отозвалась сумеречница.
– Это они стреляли?
– Там даже головы не видно, на лужу тухлую похоже - так что вряд ли, - морщась, заметила Амина.
Женщины отошли обратно в
– Там кутруб дожидается, - лениво зевнул свернувшийся у стены Сенах.
– Ну, что нового?
– Может, пригласите?
– рассердился Каойльн, не решаясь притронуться к воротной створке.
Еще бы он притронулся, аз-Захири еще утром расписал ее сверху донизу Фатихой.
– Мне долго здесь стоять, а вдруг пристрелят? Я к вам в компанию не просился, меня люди сюда отправили!
Лаонец жался, поводя лопатками и то и дело оглядывался на ждущий мрак за спиной.
– Заткнись, Аллеми, - мрачно буркнул Сенах.
– Если уж не можешь избавить нас от своего присутствия, избавь хотя бы от беседы, висельник.
– Придержи язык, Сенах, - жестко проговорила из глубины зала Амина.
Тарег вздохнул. Каойльн был тем самым лаонцем, которого доставили в крепость обратно с площади - вместе с Аминой. Рыжий - у него даже имя было такое, Свеча - быстро оклемался, и это радовало. Не радовало то, что рыжий был из клана Аллеми. Аллеми с Гви Дор разделяла вековая вражда. Пока дело ограничивалось вялыми перепалками и взаимными словесными покусываниями.
Кивнув на Каойльна, нерегиль попросил гвардейца на ашшари:
– Пригласи его, пожалуйста.
Тот шагнул, отвел в сторону створку:
– Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, проходи.
Стараясь ни до чего не дотронуться, Каойльн осторожно просочился внутрь. Фыркая и мотая башкой, кобыла вошла следом. Финна и Амина на всякий случай упятились подальше к стеночке. И прижались к камню - никому не хотелось получить копытом. Даже обученные лошади беспокоились в подползающей темноте, прядали ушами и могли с перепугу лягнуть стоявшего сзади.
Каид - молоденький, со степняцкими, как и все здешние гвардейцы, чертами лица - махнул, чтобы лошадь приняли и отвели вниз.
– Спроси его, старик закончил рисовать... это?
– настороженно поглядывая на людей, поинтересовался Каойльн.
– Нет, - мрачно отозвался Тарег.
– Плохо, - тихо сказал лаонец.
– Потому что они уже идут.
– Хватит трепаться по-своему, - приказал не понимавший по-лаонски каид.
– Пусть он рассказывает, а ты, Рами, переводи.
Из темноты - факелов у дверей они старались не жечь - послышалось звяканье панцирных блях и скрип кожи. Ашшариты поднимались с пола и подходили ближе. Амаргин и Аллиль тоже встали.
Сейчас они все странно одинаково выглядели - люди, сумеречники, мужчины, женщины. Кожаные длинные кафтаны с нашитыми блестящими пластинами, ашшаритские - через грудь - перевязи с мечом и джамбией. Копья дожидались своего часа у стены. Вместе с широкими - удобными при осаде - дейлемскими пехотными щитами. Только Финна ни во что не влезла, и ей просто дали чистое, чтоб переодеться. Впрочем, Тарег видел, как ашшариты еще вчера надевали белое под брони. "Ихрам, Святой город - что еще нужно воину, чтобы достойно встретить смерть", улыбаясь, говорили они друг другу. Их можно было понять: ашшаритский рай по рассказам выглядел вполне уютным местом.