Мне отмщение
Шрифт:
Из-за кучи хмыкнули:
– А вы б сдавались. Взяли мы крепость вашу, взяли.
– Врете, - зло выдохнул Абу аль-Хайр.
– Не врет, - тихо-тихо сказали Тарег с Сенахом.
– Шихна ваш визжал, как свинья, когда мы подвешивали его на столб, - засмеялся невидимый кармат.
– А нечего было упираться. Мы предлагали сдаться, так он не сдался. Пришлось примерно всех наказать. Ножиками...
– голос сорвался в тихое хихиканье.
Тарег с Сенахом молчали. Ибн Сакиб посмотрел на
– А баб, сладких самых, мы оставили, - продолжил, отхихикавшись, голос из-за кучи.
– У нас тут в масджиде вашей такое веселье идет - ух...
Это объясняло крики и мелькание огней у портала здания. Как только захлебнулась последняя атака и вокруг подзатихло, топот, крики, женские подвывания и пронзительные вопли быстро полезли в уши.
Так что "веселье" они слушали уже довольно давно. Хотя - что значит "давно"? Какая длинная, однако, ночь...
– Можем вам уступить парочку, у нас их много, - снова захихикало из-за кучи.
– А вы муллу-то не позовете? А то нехорошо, без наставления-то и без правильного напутствия... А?..
– Эй!
– заорали через площадь от черной, подсвеченной изнутри факелами, оскверненной масджид.
– Иди, Шейбуб, твоя очередь!!..
– Ты бы шел, о незаконнорожденный, - бормотнул про себя Селим, сжимая пальцы на рукояти джамбии.
– Ты бы шел...
Из-за торчащей руками кучи трупов никто, тем не менее, не вышел.
Голос затих, и мертвые тела сноровисто, быстро растащили.
Площадь мертво молчала. Крики в масджид стихли - давно?
Небесную высоту заволокло тучами, ни одной звезде не проклюнуться.
Огней карматы не жгли.
Тихо.
– Что-то странное. Ушли, что ли?..
– осторожным шепотом поинтересовался кто-то.
– Стоят. Россыпью. В переулках, - тихо отозвался Амаргин.
Ему отпустило грудь, и теперь лаонец, морщась и потирая ушибленное место, стоял и держался за длинную щепку. Щепка торчала из оковки выбитых ворот - оковка осталась, дерево разлетелось в стружку.
– А чего ждут?
– не очень любопытно спросил кто-то другой.
Вдалеке все также гудел пожар, время от времени вспыхивали, как искры, крики.
Черная площадь молчала.
Время вязко текло сквозь пальцы. Отчаянно хотелось спать.
...Над работающим аз-Захири заботливо держали лампу - юноша, почему-то в джуббе на голое тело.
– Шейх, ты скоро?...
Все так же черно. От напряженного всматривания в темноту слезились глаза, все двоилось
От увиденного в хен хотелось блевать. Аль-Лат затейливо метила своих служителей. Кто без руки, кто без ноги, кто без головы - было бы смешно, человек вроде ходит, а вместо головы шевелится пук червей. Но как-то не смеялось. Главное разнообразие творилось во внутренностях: там жили зародыши таких уродцев, подчас цветных, что глаза сразу слезились и жмурились - от пересиливающего отвращения.
– Кто-то идет, - тихо, словно боясь спугнуть, проговорил Абу аль-Хайр.
От вылущенной масджид шли - трое.
Как-то одинаково шли.
Пришлось моргнуть и посмотреть вторым зрением.
О боги что это.
– Трёшечка, - сжимая руку на рукояти, тихо сказал Амаргин.
И тут же заорал:
– Все сюда! Быстро! Это трешка!..
Взвившийся, как кобра, Сенах рявкнул:
– Всем людям - вниз! Вниз, я сказал! Стрелок, скажи им!
Оглядываясь на шагающую троицу, они заорали, пихая ашшаритов, как баранов:
– Вниз! Идите вниз!
Люди видели троих человек. Идущих странно в ногу.
– Селим, Абу аль-Хайр, вы не справитесь! Это наш бой, уходите, уходите!..
– Но...
Люди видели троих человек.
– Я сказал - ВНИЗ!!!.. ЗА ПЕЧАТИ!
Когда трёшка вышла на заботливо расчищенное для нее место перед воротами, все подняли щиты на уровень глаз.
Аждахак, пожирая душу, забирает облик. Большой, трехголовый аждахак высасывает жизненные силы вместе с мозгом жертвы - через глазницы. Или разгрызает голову и выедает из нее серо-розовую кашицу, как из треснувшего яйца - у аждахака длинный сильный язык. Жертва должна быть живой - пустая кровь, даже парная, демона не интересует. Ему нужны желания, воспоминания, страхи - в особенности страхи. И боль. Боль агонии, судороги извивающегося и орущего от невыносимой муки разумного существа - это изысканное блюдо, его свадебный, можно сказать, плов. Трехголовый, а по-простому, трёшка, оставляет после себя лежащие в луже мочи и раздавленных экскрементов изломанные трупы, на лица которых нельзя смотреть никому.
Этот аждахак явно побывал в крепости: для смертного зрения он приоделся в гвардейца, обтянутого дорогим шелком купца и совсем молоденького юношу в простом стеганом халатике, возможно, невольника этого самого купца.
– Ты что, Каойльн, слепой, что ль?
– прошипел Тарег, не отпуская глазами завивающуюся хвостом гадину.
– Ты не видел, что у ящерины, что в ворота крепости хлобыстается, три башки, а не одна?.. Ифрита от трешки отличить не можешь?!
– Этт-то не та ящерина...
– с трудом выдавил из себя стоявший за плечом лаонец.