Меняя формат Судьбы
Шрифт:
– Ну конечно, – выказал готовность Вольский.
– Что такое «пешим по-лётному»? – спросила его Даша.
Саныч отвлёкся от дороги, повернул голову и посмотрел немного удивлённо на девушку, а увидев неподдельный интерес, отобразившийся на её лице, рассмеялся от души, почти до слезы.
– Ой-й-й, – простонал он от смеха, – ты не обижайся, это я над собой рассекаю. Привык к общению с людьми, которые полностью в теме. «Пешим по-лётному» называют такой приём, когда перед полётом звена, состоящего из нескольких самолётов, лётчики на земле отрабатывают полётное задание: виражи и фигуры высшего пилотажа с моделями самолётов в руках или просто ладонями.
– Ну, я так и подумала в принципе, но, как говорится, хотелось бы знать наверняка, –
Вольский кинул на девушку короткий взгляд. Она задумалась о чём-то, глядя в боковое окно, и Саныч скорее почувствовал, чем догадался, что размышляет она о том, что он ей сейчас рассказал, и, очевидно, хочет спросить ещё о чём-то, касающемся его службы, но сомневается, уместно ли будет задавать подобный вопрос.
Он не тревожил её молчания, не подталкивал к дальнейшему разговору – пусть думает. Помолчав с минуту, девушка повернула голову, посмотрела на Александра и таки задала свой вопрос тихим и каким-то проникновенным, что ли, голосом, словно извинялась за то, что спрашивает о слишком личном:
– И как это – летать? Чем это стало для тебя? Не пожалел о своём выборе?
«О как! Ну ты, девочка, спросила», – подвис немного Вольский от пула вопросов, который она на него обрушила. Вообще-то не зря она наполнила извинением свой голос, потому как зашла на территорию его тонких, глубинных личностных настроек – тех, что находятся ближе к душе.
Саня задумался. Теперь он, как Дарья перед этим, замолчал надолго, продолжая энергично рулить, «пробираясь» между препятствиями, накиданными шквальным ветром, но чем ближе они подъезжали к центру города, тем более свободной для проезда становилась дорога, с которой муниципальные службы города успели убрать основные завалы.
Дарья не пыталась разговорить мужчину, побудить его ответить или отделаться шуткой, переводя на другую, более нейтральную тему.
Молчала в унисон с ним, странным образом не испытывая неуютности, которая возникает обычно в подобные неловкие моменты, когда во время беседы задают слишком личные вопросы собеседнику. Она просто ждала, испытывая спокойную уверенность, что он обязательно ответит, чувствовала какую-то особую важность и ценность того, что именно он ей ответит, расскажет, и как.
– Знаешь, – заговорил Вольский таким же тихим голосом, каким она задавала ему свой вопрос, наполненным искренней, еле уловимой, тонкой исповедальной нотой, – так просто и однозначно не объяснишь. Захват твоей личности небом, он начинается, эм… пожалуй, даже не с момента самого поступления в лётное училище, а с допуска к экзаменам, когда проходишь многоступенчатый и очень жёсткий отбор. А потом само поступление – как гран-при выиграть. Полная перестройка жизни: казарма, правила, регламент и распорядок. Первый полёт на тренажёре, первый полёт с инструктором и самостоятельный первый полёт – всё это в совокупности шаг за шагом ведёт тебя к небу, влюбляет в него. И традиции, особые ритуалы, они не на пустом месте выросли, они заточены на воспитание и формирование в будущих лётчиках особой гордости и чести, чувства причастности к такому великому делу, к подвигу, взращивают отношение к будущему служению.
Он помолчал, видимо, обдумывая всё, что сказал и что собирался ещё сказать, чтобы объяснить.
– Для меня лично одними из сильнейших в этом плане стали два момента. Первый – это когда нас отправили на практику на реальный военный аэродром. Когда я подошёл к боевому борту и вдруг будто почувствовал всю великолепную мощь и красоту этой машины, погладил его крыло, и… не передать, это реально прошибает до глубины души, – не стал даже пытаться описывать, что ощущал в тот миг, Александр. – А вторым таким сильным моментом стала церемония выпуска из училища. Стоишь в строю, в новенькой, хрустящей, ещё не обмятой форме, с лейтенантскими погонами, проходишь строем мимо бюстов героев, чеканя шаг, чувствуя себя уже причастным к ним, а потом фуражки вверх, и наш приветственный крик, и денежная мелочь вверх, в эти моменты испытываешь
Саныч снова замолчал, в этот раз надолго, но Дарья чувствовала, понимала, что он ещё не договорил, не закончил своего признания.
– Знаешь, – продолжил Александр своё откровение, в чём-то исповедальное прежде всего для него самого. Дарья парадоксальным образом, словно синхронизировавшись с ним восприятием и эмоциями, чувствовала этот тонкий момент его очень личных переживаний – Вольский объясняет не ей, а прежде всего себе. – Поднимаясь на высоту от одиннадцати тысяч километров и выше, ты уже совершенно чётко ощущаешь близость космоса. Небо над тобой чёрное, солнце светит по-другому, не так, как мы привыкли внизу: гораздо ярче, острее, словно жалит, – а горизонт заметно закругляется. И когда идёшь на сверхзвуковой, то двигатель ровно так, тихо гудит, не мешая впитывать в себя то, что ты видишь и чувствуешь, скорее подпевая твоему настроению, что ли. Когда я в первый раз поднялся на этот эшелон, увидел это небо, землю внизу и абсолютно реально, а не иносказательно почувствовал и узрел, что надо мной только «Большое небо» и реально «выше тебя только звёзды», я словил поразительное ощущение, будто это… – подбирал он определение, – не у самолёта крылья, а у меня вместе с ним, и я нахожусь в пространстве, где уже совсем иные законы… – остановил он себя. Помолчал, пытаясь сформулировать, и продолжил, уж как получалось объяснить: – Даже то, что ты на автомате контролируешь скорость в разгоне, чтобы не превысить число маха и не улететь с планеты вообще на фиг, – чуть усмехнулся Александр, – добавляло эмоций и ощущений. И это такие мощные чувства… – не договорил он. Не смог или не захотел дать определения этим самым чувствам.
– Большей близости к богу? – тихо спросила его Дарья.
– Ну да, наверное, – кивнул Вольский, немного смутившись своей откровенности, но продолжил объяснять: – После того первого раза меня иногда захватывает подобными ощущениями и чувствами во время работы. Не всякий раз, но бывает. Небо, оно вообще такое… затягивает. А ещё когда возвращаешься с боевого, в котором пришлось «покрутиться» неслабо, но «сделать», скажем так, оппонента, идёшь на пределе возможностей на свой аэродром или по запасу сил махая крыльями, садишься, заворачиваешь на рулёжку, вырубаешь двигатель, то на тебя вдруг обрушивается нереальная тишина и коктейль чувств: восторг от победы и от классно сделанной работы, радость какая-то офигенная, ну и усталость такая нехилая. И в этот момент ты чётко понимаешь, что у тебя самая лучшая работа в мире. И это особый, не передаваемый никакими словами кайф.
Вольский замолчал и посмотрел внимательно на девушку, рассматривавшую его с каким-то нечитаемым выражением лица.
– Да, – покачала она головой, соглашаясь со всем тем, что он сказал, – понимаю. «Полное включённое погружение в дело», – как называла это моя наставница. Жуткая усталость, опустошение и одновременно с ним восторженное ощущение победы и радость, которую и радостью-то не назовёшь, что-то в этом чувстве иное.
– Приходилось испытывать? – расплываясь в улыбке, спросил Саня, испытывая странное облегчение и что-то очень приятное, тёплое, разливающееся в душе от этого её глубокого понимания того, что он пытался, пусть косноязычно, ей объяснить.
– Ага, – кивнула Дарья. – Приходилось, и, к счастью, не один раз: когда во время работы даже состояние сознания меняется, а потом такое вот накатывает… – Немного стушевавшись оттого, что они оба залезли уж в слишком личные и тонкие материи, резко сменив тон с проникновенно-доверчивого на лёгкую ироничность, Дарья спросила: – Ты извини, конечно, но хотелось бы уточнить, что такое: «по запасу сил» и «махая крыльями»?
Вольский посмотрел на девушку слегка ошарашенный, а в следующее мгновение расхохотался. Даже свернул к обочине и остановился, чтобы посмеяться от души, не отвлекаясь на вождение.