Мельбурн – Москва
Шрифт:
– Не может! – обидевшись за ХОЛМСа, запальчиво возразила я. – Сегодня суббота? Вот сегодня я к ним и зайду – сама поговорю с малышом. Если восемьдесят восемь процентов сработали, то флешку он мне отдаст.
– Я сам займусь пацаном, ты больше в это дело не вмешивайся.
– И с чего ты начнешь? С детьми сложно, тем более, что он перенес такую травму – убили мать. Кстати, я не говорила тебе, что имею степень бакалавра психологии?
Алексей оглядел меня с ног до головы, и я вдруг спохватилась,
– Наталья Воронина, – устало сказал он, – ты меня сегодня изнасиловала и вдобавок вылила на мою голову сто тонн информации. Сходи в душ, потом попьем чаю и перекусим. Запасы у тебя здесь хреновые, но я в холодильнике какие-то консервы видел, кажется, еще съедобные. Если не отравимся, то, ладно, иди сама говорить с мальчонкой, а я тебя в подъезде подстрахую. Надеюсь, у тебя лучше получится.
– Спасибо, партнер, с тобой можно работать, – с чувством произнесла я и, шлепая босыми ногами по полу, отправилась в ванную.
Мы предполагали, что самым сложным окажется попасть к Григоренко домой – вряд ли люди, в квартире которых недавно произошло убийство с ограблением (как им полагалось считать), впустят к себе постороннего человека. Предварительно договариваться по телефону было опасно – мать Анны могла сообщить о звонке в полицию, наверняка ее соответствующим образом проинструктировали.
– Позвоню в дверь и буду действовать по ситуации, – решила я наконец.
– Что ж, карты тебе в руки. Кстати, вот тебе хорошая новая флешка, предложи ее пацану в обмен на мою.
Вопреки нашим опасениям Тамара Васильевна открыла мне сразу, даже ничего не спросив. Бледное лицо с надвинутой на лоб черной повязкой, потухший взгляд – все в облике этой раздавленной горем пожилой женщины указывало на то, что ей абсолютно безразлично, ограбят ее или убьют. При этом держалась она с большим достоинством и равнодушно вежливым голосом ответила на мое приветствие:
– Здравствуйте. Раздевайтесь, заходите. Нет, не надо разуваться, сюда, на кухню пройдите. Садитесь за стол, чтоб удобней, если вам писать нужно будет.
Кухня была большая и светлая, слева от двери стоял полированный стол, наполовину окруженный угловым диванчиком. Я осторожно опустилась на краешек мягкого сидения, Тамара Васильевна села напротив меня на табурет и сложила перед собой руки. Я поняла, что за два месяца, прошедшие после убийства ее дочери, к ним в дом приходило столько посторонних, что это стало для нее привычным. Душа ее разрывалась от боли, но нужно было принимать людей, отвечать на их вопросы, и она из последних сил принимала и отвечала.
– Тамара Васильевна, – виновато начала я, – меня зовут Наталья Воронина, я занимаюсь расследованием убийства Анны.
– Из милиции? – в голосе ее
– Нет, я веду частное расследование, и мне удалось получить доказательство того, что не Эдуард Гаспарян является убийцей вашей дочери.
Выговорила это и замерла от страха – сейчас закричит, схватится за сердце, начнет меня гнать. Нет, не так следовало начинать, неважным я, видно, оказалась психологом, но как можно было лукавить и что-то придумывать, глядя на это отрешенное от жизни лицо? Однако то, что ответила Тамара Васильевна, настолько меня ошеломило, что я на миг потеряла дар речи.
– Я знаю, что не Эдик, – печально ответила она, – он к Ане заниматься стал ходить – вот таким еще был, – ее ладонь отчертила высоту примерно в метре от пола, – воспитанный мальчик, культурный, всегда с восьмым марта и меня, и Аню поздравит, цветы, конфеты принесет. Да и зачем ему? Отец им, слава богу, из Америки всего присылал, ни в чем не нуждались. Золото какое-то у него, следователь сказал, нашли – я даже не знаю, Анино это золото или еще чье, я ее вещей не касалась.
Потрясенная до глубины души, я спросила:
– Тамара Васильевна, а вы говорили все это адвокату Эдика?
– Не говорила я с ним, мне следователь запретил. И вообще я полтора месяца на уколах сидела, как в тумане была, ни с кем говорить не могла – шок у меня был. Следователи приходили, что-то спрашивали, писали, я бумаги подписывала – и все. Сейчас только немного в себя стала приходить.
– А теперь вы можете поговорить с адвокатом?
– И теперь не буду, я человек маленький. Была б одна, а то ведь на мне внук, сиротой остался.
– Но ведь у него есть отец.
– Отец пьет, у него своя жизнь, он ребенком уже сто лет не интересовался. И то мне следователь намекал, что Тимку могут у меня забрать и ему отдать, если что – я ведь никто, бабушка. Зачем мне такие беды на свою голову? Да если и скажу, то кто меня слушать будет? Решили они Эдика виноватым сделать, и никто им не указ. Кого-то своего, небось, покрывают, как всегда у нас.
– И вы так спокойно это говорите? – закричала я. – Вам все равно, что убийца вашей дочери останется безнаказанным?
Ее припухшие веки приподнялись, глаза глянули на меня с безмерной усталостью.
– А вы не кричите, золотко, повидайте с мое. Столько, сколько я зла безнаказанного в жизни видела – вам и не приснится. Пусть Бог, кого надо, накажет, а мне уж не по силам. Сумеете сами Эдика вызволить – низкий вам поклон, а я что? Я старуха. Кто вас нанял-то, брат его? Вы ведь за деньги расследуете?
– Я сестра Эдика по матери, приехала из Австралии специально, чтобы ему помочь.
Тамара Васильевна слегка оживилась.