ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

когда она мне об этом сказала, я тоже обалдела. У меня тоже челюсть

сразу отвисла. Сижу, не знаю, куда глаза девать. А она мне говорит:

«как хочешь ко мне теперь относись, но это так!» И чего ты вся по-

– 343 –

краснела, как дура? Чего покраснела? На, вот зеркальце, взгляни на

себя. Какая ты стала смешная, прямо малиновая вся. – Рита притворно

засмеялась. – Да, такая вот знакомая

у меня. Постой! – Как бы вне-

запно о чём-то догадавшись, сказала Рита. – Ты мне всё же не повери-

ла, что с Жмуровыми была первая попытка? Ты думаешь, что и я вме-

сте с Ольгой этим занималась? Угадала? Да? Нет. Что ты, дурёха. Нет.

Клянусь, что нет. Если лгу, то чтобы ни отца, ни матери, ни дома род-

ного мне больше не увидеть.

Рита была сильно возбуждена и придумала бы теперь с десяток

клятв, если бы её не успокоила Анна.

– Я тебе верю. Что ты?

Рита успокоилась и стала продолжать свой рассказ.

– Просто Ольга настоящая подруга, – говорила Рита. – Она доб-

рая, она мне много помогала. Квартирой, деньгами, советом. Нет, я

этим не занималась. Я, как выяснилось, на это не способна. Других

можно обмануть, но себя не обманешь. Я же говорила тебе, что это не

просто. Тут нужно в себе что-то особенное иметь. У меня этого нет.

– Ты так говоришь, – сказала Анна, дрожащим от волнения го-

лосом, – будто хвалишь. Получается, что ты и хотела бы такой стать,

но не достойна.

– А, ведь так и есть, – согласилась Рита. – И, знаешь, что полу-

чилось? Я жила, уже смирившись с тем, что не могу, что недостойна,

как ты говоришь, и вдруг приехала ты. Сестра, родная душа, и всё как-

то одно к одному складывалось. Пистолет меня ведёт в ресторан, там

Жмуровы. Мне показалось, что вдвоём перешагнуть этот барьер будет

не страшно, возможно. А там, за барьером – широкая жизнь. И вот я

решилась, сделала первую и, видимо, последнюю серьёзную попытку.

Ну, а что из этого вышло, сама знаешь. Сестра моя пошла ночью в

дождь, неизвестно куда, а гостям, по твоим словам, скулы своротили.

Одним словом, ничего не вышло.

– И, слава Богу, сестрёночка, – взволнованно говорила Анна. –

Что же ты губишь себя? Зачем над собой издеваешься? Пусть Жанна и

Ольга живут богато и счастливо, не завидуй им. Деньги? Тебе нужны

деньги? Деньги я тебе буду зарабатывать. Устроюсь уборщицей, по-

судомойкой, с детьми в свободное время буду сидеть. Мне ведь день-

– 344 –

ги совсем не нужны. Честное слово. Всё, до последней копеечки, буду

тебе

приносить. Только не мучай ты себя, не делай ты больше этого.

– Чего – этого? – Спросила Рита. – Дурочка. Маленькая дурочка.

Какая же ты ещё глупенькая. Ты лучше давай, расскажи, где ты всё

это время была.

Анна стала рассказывать. Рассказала о беседке, о Фёдоре, о се-

мье Леденцовых и о том, где и как живёт теперь.

– Знаю и Генку, и Вадима, – говорила Рита. – Как, говоришь, хо-

зяйку звать? Медведица? Чего только не придумают. Если хочешь, ос-

тавайся. Живи у меня.

– Зачем? Мне там хорошо. Спасибо, – ответила Анна, заметив

по голосу, что сестра не хочет жить вместе. – Вот, я тебе адрес свой,

на конверте написала. На всякий случай. Если время будет, заходи.

Оставив конверт с адресом на кухонном столе и поблагодарив

сестру за кофе, к которому так и не притронулась, Анна ушла.

Рассказав о своей московской жизни, Рита не стала ближе, она

по-прежнему не подпускала к себе, и, казалось, этой исповедью обры-

вала последние нити их связывавшие.

Уходя, Анна взяла с собой клетку с волнистым попугаем. Сде-

лала это по настоятельной просьбе сестры, которая от болтовни пер-

натого друга, в особенности от вопроса «Как поживаете?», приходила

в бешенство. Боялась, что как-нибудь не выдержит и за чрезмерное

любопытство окатит попугая кипятком.

Как впоследствии выяснилось, Рита отдала попугая вовремя,

так как через несколько дней её с сильным нервным расстройством

увезли в больницу и попугай, оставшись без присмотра, просто умер

бы с голоду.

*

*

*

Степан проснулся рано утром. Спал он на своей узкой, сетчатой,

блестящей никелем кровати, под пологом. Кровать была ему теснова-

та. Не то, что в детстве, когда лёжа посередине, вытягивая руки и но-

ги, он не мог дотянуться до прутьев спинки. Приходилось подгибать

ноги в коленях, что конечно, не могло испортить хорошего настрое-

– 345 –

ния и помешать тому новому, блаженному состоянию, в котором он

находился все прошедшие сутки.

Полог из марли, защищавший от комаров и мух, мама сшила в

те далёкие времена, когда он, будучи уже городским жителем приехал

к ней на лето.

То лето запомнилось ему на всю жизнь. А воспоминания о нём

способствовали тому, что на долгие годы он забыл дорогу к дому, в