ЛЮБЛЮ
Шрифт:
ной замазал трещины у яблони. Полина Петровна была им довольна,
как никогда.
– Теперь осталось только побелить, что бы солнце отражалось, –
сказала она, имея в виду и печь и яблоню.
На дорогу, как и предполагал, Фёдор получил две корзины с
клубникой и наказ её продать. Паспорт, необходимый для предъявле-
ния на рынке, он всегда носил с собой, опасаясь задержания и вопро-
сов: «Где работаете? Сколько не работаете?». Впрочем, в настоящий
момент
Степана. Вспоминая о том, что оставил его у Черногуза навеселе. Ду-
мал только об одном:
«Только бы с ним ничего не случилось».
После того, как Степан разошёлся с женой, он убрал из большой
комнаты и рояль, и мягкую мебель, и всё, что напоминало ему о се-
мейной жизни. Завёл огромный стол и много стульев, готовя всё для
товарищеских пирушек. Фёдор присутствовал на них, на дне рожде-
ния и на двух других, праздничных сборах. Присутствовал более из-за
Степана, чтобы приглядывать за ним. Гости у Степана друг другу бы-
ли мало знакомы, все были знакомые хозяина. Наблюдая за гостями,
на ум к Фёдору часто приходила поговорка:
«Было бы корыто, а свиньи найдутся».
– 308 –
Он был свидетелем трёх застолий и на всех этих застольях, кро-
ме него и Степана, состав закусывающих и выпивавших полностью
менялся. Всё были люди малосимпатичные, которые даже не прилага-
ли усилия к тому, чтобы симпатичными казаться. И всякий раз Степан
напивался до поросячьего визга и шёл в таком состоянии принимать
ванну. Фёдор, как нянька, шёл за ним, стоял и следил, чтобы Степан
не утонул. Вот и теперь Фёдор переживал за друга так, как будто он
отпустил его пьяного в ванну без присмотра.
В автобусе, который вёз Фёдора в Медынь, с ним рядом ехала
женщина, говорящая без умолку.
– Собака моя хлеб ест, – говорила она. – Что сами едим, тем и
её кормим. Мне сказали, что можно ей сделать укол, и она умрёт, но я
не согласилась. Что же это, и я старая, что же – и мне укол делать?
Пусть живёт. Дед у меня без ноги. А, почему отняли? Сахарный диа-
бет у него, гангрена началась, вот и отняли.
Она отвернулась от молча слушавшего её Фёдора и, обраща-
ясь к молодой женщине, сидевшей с ребёночком на руках, постоян-
но одевавшей своему чаду шапку, которую он тут же капризно сни-
мал, сказала:
– Не надевай шапку, видишь, не любит.
Фёдор тем временем прислушался к разговору двух древних
старушек, сидевших впереди.
– Сын у меня в войне пострадал, весь изранен,
ся. В голове осколок торчит, – говорила старушка в белом платочке
старушке в платочке голубом. – Раз осердилась на него, ударила по
голове, а он говорит: «Ой, мама, что ты, ведь я так и умереть могу».
Пошла к врачам, сделайте, говорю, операцию, что ж он с осколком
живёт, мучается. Не можем, отвечают, он тогда дурачком станет. Так
пожил он шесть лет и умер, а жена его пришла ко мне и говорит:
«На, бери».
– Ну, помолчи! – Сказал бабушке-рассказчице мужчина лет
сорока.
– А, это что за парень? – Спросила старушка в голубом платке,
имея в виду сорокалетнего, просившего помолчать.
– Это внук мой. Кинула мне его в пелёнках и ушла. А, я ей ска-
зала: «От крови своей не откажусь». Взяла, с тех пор его и рощу.
– 309 –
– Ну, помолчи! – Снова влез мужчина.
– А что? Я правду рассказываю, – спокойно продолжала ста-
рушка. – Он не любит, когда я о матери его плохо говорю. Ну, а ты
теперь с кем живёшь?
– С Богом.
– Так. А где?
– Да, на старом месте. Куда я оттуда. Там лежит сестра моя, муж.
– Так они живут там?
– Лежат.
– Ой, а я...
Старушки умолкли, каждая думая о своём.
В Медыни Фёдор сел в полупустой автобус и всю дорогу спал.
Но спал с приключениями. Стоило ему заснуть, как немедленно уда-
рялся лбом о затылок сидевшего перед ним мужчины. Тотчас просы-
паясь, он, виновато поглядывая в глаза потерпевшего, который пово-
рачивался и интересовался тем, что происходит, и приносил извине-
ния. И такой порядок вещей продолжался на протяжении всей дороги.
Раз двадцать. Что интересно, ни один, ни другой не пересели на сво-
бодное место, коих в автобусе было предостаточно.
В Малоярославце, сев в электричку, Фёдор оказался невольным
слушателем новых разговоров.
Самая пожилая из трёх женщин, сидевших рядом с ним, расска-
зала о своей молодости, о том, как хорошо ей было жить при Сталине,
сколько радости, сколько порядка было в стране. Вторая поведала о
том, как воспитывала сына и в качестве примера своих методов, вы-
брала случай, когда её малолетний сын украл у неё из кармана два-
дцать копеек.
– Прихожу домой, – рассказывала она, – целую его и чувствую,
что пахнет от него ванилином. Спрашиваю, что ты ел? Я, говорит,
мамочка, мороженое ел. Так, говорю, на какие деньги? Я, мамочка, у