ЛЮБЛЮ
Шрифт:
Такое объяснение Максима устроило.
Ужинать поехали к Жанне, но до трапезы вечерней испытали
взаимное наслаждение, проведя два часа в любовных утехах. Приняв
совместный душ и накинув на себя шёлковые халаты, «молодожёны»
отправились на кухню.
Через десять минут ломтики картофеля с шипением жарились на
сковороде, Жанна, одетая в зелёный халат с красными цветами, резала
– 303 –
холодную
иероглифами, сидел за столом и смотрел на то, как она это делает.
– А почему у твоего отца чёрные волосы, а у тебя белые? –
Спросил он, голосом полным ласки и нежности.
– Это не отец. Тот, что на рынке был, это мой муж, – так же
нежно и ласково ответила Жанна.
– Муж? И, ты его любишь?
– Нет.
– А любила?
– Любила, – спокойно говорила Жанна. – Мне кажется, что лю-
била. Но это была не такая любовь, какой я люблю тебя. Я его не как
мужа любила, а скорее, как отца. Он мне вернул ощущения детства.
Дал то, чего я в детстве была лишена. Всё, что хотела, покупал, у меня
голова шла кругом. Но, это длилось недолго, скоро всё надоело.
Я просила его тогда, чтобы он меня отпустил, но он кричал на меня и
слушать ничего не хотел. Предстал, наконец, таким, какой есть на са-
мом деле. Поздно я его разгадала, но когда разгадала, возненавидела.
А, отец у меня работал на стройке, и от него постоянно пахло извёст-
кой или замазкой, не знаю чем точно, но до сих пор отчётливо помню
запах. Такой противный, кислый, удушливый. Было ощущение, что он
приносит вместе с собой со стройки целое облако кислой пыли специ-
ально для того, чтобы травить меня. Этот запах заполнял в квартире
всё. Каждый уголок, каждую щель. Я бежала от него на улицу, но он и
там меня преследовал. Я ненавидела отца за то, что он работает на
стройке, за то, что от него плохо пахнет. Отец у меня был хуже мужа,
он был позором моим. Я помню – как-то проснулась, лежала и не мог-
ла понять, утро на дворе или день. Если утро, думала я, то почему
отец не идёт в уборную? В течение всей моей жизни в родительском
доме каждое утро начиналось с того, что отец, шаркая тапочками, шёл
в уборную. Но, это ещё не всё, это только начало. Он шёл в уборную,
гремел задвижкой, матерно ругался и возвращался за папиросами.
Снова раздавалось шарканье, снова гремела задвижка и снова, грязно
ругаясь, он возвращался в свою комнату, но теперь уже за газетой. Без
папиросы и газеты, видимо, не мог отправлять свои надобности, не
шёл нормально процесс. Видимо, с
рефлекс. И так неизменно, каждое утро, как по написанному: забывал,
– 304 –
возвращался, ругался, снова забывал. Шлёпанцы, задвижка, это был
какой-то ад для меня. Даже сейчас вспоминаю, и дрожь бежит по телу.
Выйдя от Жанны на улицу и попав в объятия шумного летнего
вечера, Максим побрёл по дороге наугад, никого и ничего не замечая.
Шёл, то и дело останавливаясь и озираясь, стараясь вспомнить и разо-
браться, где находится и куда ему дальше идти. Были такие отрезки
пути, когда останавливался через каждые два шага.
Со стороны Максим выглядел странным, но в Москве стран-
ных много, к ним привыкли, и поэтому на него никто не обращал
внимания. Он, действительно, шёл так, будто выбирался из дрему-
чего леса. Только лес, из которого Максим выбирался, состоял не из
деревьев, а из собственных мыслей и фантазийных образов, облеп-
лявших его со всех сторон с такой плотностью, что не останавли-
вайся он через каждые два шага и не разгоняй их, путём растирания
руками висков и встряхивания головы, наткнулся бы лбом на дерево
или телеграфный столб.
Теперь, когда Максим знал, что Жанна замужем и что он пре-
ступник, ему было не по себе. Но, как не странно, преступником он
себя не считал, а считал таковым её мужа.
Максим любил Жанну страстно, до безумия. Любил каждый её
пальчик, ноготок. Знал, чувствовал её так же хорошо, как самого себя.
И совсем недавно они веселились, наслаждались своим чувством,
упивались долгими, пьянящими взглядами и поцелуями, слушали го-
лоса друг друга, как волшебную музыку и вдруг такое: «Это не отец.
Это муж мой».
«Какой ещё муж? Зачем? Откуда он взялся?».
Максиму нравилось в Жанне всё: как говорила, как молчала,
как одевалась, как умела носить вещи, и даже то, как раздевалась. И
вдруг всё пропало, исчезло, появилось что-то страшное, колючее, не-
нужное, называющееся неприятным словом «муж».
Всё это никак не вязалось с её образом и его представлением о
ней. Как ему теперь быть? Как ему теперь жить? Да, и возможно ли
было жить, после такого известия, после эдакого, грянувшего, как
гром среди ясного неба, сообщения? Он не знал. Мысленно склонялся
к тому, что никак не возможно. Как же это так? Как, она, своё тело,
свою душу, такую для него родную и дорогую, отдаёт кому-то друго-