ЛЮБЛЮ
Шрифт:
– 305 –
му, какому-то там мужу, пусть даже законному и имеющему все пра-
ва. Нет, всё это невозможно было понять, и невозможно было об этом
даже помыслить.
Вспоминая свежесть её дыхания, благодарные взгляды, ласки,
он не находил себе места. И как не успокаивал себя тем, что он не
муж, а любовник, что обманывают не его, а обманывает он, и по всем
правилам приличия ему и ревновать-то
мог с собой поделать. Всё это было слабым утешением.
И тогда Максим придумал для себя другое успокоение.
«Муж её стар, – рассуждал он, – ленив и конечно, как мужчина,
давно не состоятелен. Тем более, сама Жанна сказала, что любит меня
одного. Значит, все переживания напрасны. Да, и какой он ей супруг?
Он старый, дряхлый, некрасивый, а она молодая. Я ей муж, а она мне
жена. Теперешнее её положение временное и мне просто не надо об-
ращать на это внимания».
Эти рассуждения, действительно, несколько успокоили его и,
если о муже Жанны он совершенно не позабыл, то, по крайней мере,
все мысли о нём отложил в своей голове на дальнюю полку.
После вчерашней и сегодняшней встречи с Жанной, в Максиме
твёрдо закрепилась уверенность, что он самый лучший человек на
земле. Самый умный, красивый, достойный и исключительный. Вот
никого же она не любит, а любит его. А она самая-самая из всех жи-
вущих на земле. Значит, он лучший. Лучше других. Лучше всех. Он
давно подозревал в себе что-то особенное, замечательное, отличное от
прочих, теперь же сознание своей исключительности в нём не имело
пределов. Он чувствовал в себе неуёмную силу, власть над всем его
окружающим, над природой и людьми.
– Завтра встретимся, потребую, чтобы немедленно бросила му-
жа и ушла со мной, – говорил он вслух. – Конечно, послушается. Она
вся в моей власти и ей, похоже, самой нравится мне подчиняться. А
откажется, – припугну. Скажу, что больше меня не увидит. Да нет, не
откажется. Зачем ей отказываться, мы подходим друг другу, а ста-
рик – он ей не нужен.
Шагая от Жанны, и совершенно теперь успокоившись, Максим
смотрел по сторонам и думал:
– 306 –
«Вот, сколько много вокруг прохожих, разных людей и никто
из них не знает о моей тайной жизни. Не знает и не должен знать.
Все проходят мимо, и никто не обращает внимание на то, что я изме-
нился. Что изменилась вся моя жизнь. Ну, и пусть не замечают пере-
мену во мне, им же хуже. Главное, что сам я знаю о своей перемене и
знаю о том, что и они переменились вместе со мной. Но, неужели же
и они,
крытую от других личную жизнь? Как-то это не совсем честно по от-
ношению к другим, по отношению к тем, от кого скрывают. Но, од-
нако же, и рассказывать об этом тоже нельзя. Нет, не имеют они та-
кой жизни, какая есть у меня. И, никто из них никогда ничего подоб-
ного не чувствовал и не испытывал. Только я один. Только у меня
всё это есть и никому я эту жизнь не отдам, не уступлю. И, никому о
ней рассказывать не буду».
*
*
*
Фёдор был разбужен печником в четыре утра, когда веки толь-
ко-только налились приятной тяжестью.
– Вставай, Федя, – говорил печник. – Пойдём, не спеша. Пока
глину накопаем, принесём. Пока хозяйку разбудим, раствор замесим.
А, там, глядишь и рассвет.
– Да, глина нам зачем? Труба осталась, – сказал Фёдор, желая
дать понять, что торопиться некуда и хорошо бы ещё часок поспать.
– Ну, а как же без неё. Всё равно нужна. Печь обмазывать чем
будешь? Давай, поднимайся.
Всё тело болело, каждая косточка ныла, вставать не хотелось, но
делать было нечего.
Когда Фёдор, оставив печника делать раствор из песка и цемен-
та, пошёл с лопатой и двумя пустыми вёдрами за глиной, над его го-
ловой ещё стоял месяц и светили звёзды. Кисти рук не сгибались и до
конца не разгибались, во всём теле кололо и ломило.
Первые два ведра, гружённые глиной, казались неподъёмными,
но незаметно о тяжести и болях думать он перестал, втянулся в работу
и не заметил, как наступил рассвет.
– 307 –
От завтрака они отказались. Работа спорилась, и к полудню, дав
Фёдору ведро с раствором цемента, чтобы тот обмазал им трубу, печ-
ник затопил свежевыстроенную печь.
Сидя на крыше, Фёдор мазал рыжие кирпичи трубы серой мас-
сой раствора, а из неё валил горячий дымок.
Закончив работу, печник позволил себе выпить чуть больше
восьмидесяти грамм и довольный, улыбающийся, плохо стоящий на
ногах, целовал помощника и говорил:
– Жаль, Федя, я не генерал. Дал бы тебе орден за работу!
За печником в дом к Макеевым пришли Укатаевы, изъявившие
желание строить печь, имевшие в наличии все исходные материалы,
включая водку и чай. То, что мастер имел не совсем трезвый вид, их
нисколько не смущало.
Печник ушёл с Укатаевыми, а Фёдор, оставшейся от печки гли-