ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

нечистоты с коровника, отравили всю рыбу. Он сказал, что знает ме-

сто, где дачники моются и пригласил Степана на просмотр:

«Особенно хорошо, когда ты её в одежде видел, знаешь, а тут

она безо всего».

Игнатьев называл дачников москвичами, ругал их, совершенно

забыв о том, что Степан тоже из Москвы.

– Сейчас жить можно, – говорил Илья. – Возьмёшь тракторишко

с кузовком и на ферму. С отстойника накидаешь в прицеп навозу и на

дачи. Вот тебе

и бутылка, а то и две. Сейчас не жись, а мальё. Можно

каждый день пить водку и есть жареное мясо.

– 240 –

Увидев сына, идущего рядом с соседом и о чём-то с ним мирно

беседующего, стоявшая у калитки Ирина Кондратьевна пошла к нему

навстречу и, не дойдя до него, расплакалась.

– Ну, как же, Илюша! – Обратилась она к Игнатьеву, ставше-

му её утешать. – Ты бы видел, каким он приехал: весь мокрый,

страшный, чужой. Лица на нём не было. Взял ружьё и ушёл, а я-то,

дура старая, отпустила. А сама сижу, жду, места себе не нахожу. Не

знаю, что и подумать. Ну, разве так можно? – Добавила она, обра-

щаясь к сыну.

– Ну, вы тоже, извиняюсь, тётя Рин, как скажете... – засипел

Илья с деланной нежностью в голосе. – Не стреляться же взял он ру-

жьё, в самом деле.

– Ой, всё равно страшно, – ответила Ирина Кондратьевна и,

взглянув на сына, снова расплакалась.

– Ладно, разбирайтесь тут сами, – нетерпеливо сказал Илья, об-

ращаясь к Степану. – А, как стемнеет, приходи к ферме.

Спотыкаясь, волоча рядом с собой велосипед, Игнатьев пошёл к

дому. Шёл он, опустив голову и чуть было не налетел на ребёнка, бе-

жавшего с хворостиной в руках за двумя серыми овечками. Ребёнок

был годков четырёх, он сам и погонял и побаивался овец, которые и без

его команд с успехом пришли бы домой. Всё это забавно выглядело.

Увидев кормильца, Коян завилял хвостом и стал приветливо за-

глядывать ему в лицо.

Погладив собаку, Степан вошёл в дом и, зачерпнув кружкой во-

ду из ведра, стоящего на скамейке в сенцах, не глядя, стал пить.

Не находя других причин, чтобы выбранить сына за принесён-

ное волнение, Ирина Кондратьевна уцепилась за воду.

– Ты, когда черпаешь, всегда смотри воду, – сказала она. – А, то

проглотишь головастика, будешь мучиться потом всю жизнь.

Я девчонкой была – сама видела. Соседка моя, Катерина, проглотила.

Года два потом, как погода к дождю – так она там у неё квакала.

– В животе? – Засмеялся Степан.

– В животе, – серьёзно подтвердила мать, обрадованная тем, что

сын развеселился.

– Быть такого не может.

– 241 –

–

Вот тебе и не может. Говорю, что сама видела. Уж не на опе-

рацию ли в город возили, потому что Катерина высохла вся. Говори-

ли, что лягушка от жажды печёнку и сердце у неё сосала.

Вспомнив о ребёнке с овцами, Степан спросил у матери:

– Тут, смотрю, у вас овец держат. А шерсть они не продают?

– Продают. Только дорого просят.

Мать назвала смехотворно низкую цену, Степан улыбнулся.

– А зачем тебе шерсть? – Поинтересовалась Ирина Кондратьевна.

– Носки шерстяные хочу. Помнишь, в детстве у меня были. Ко-

лючие, но тёплые.

– Если будешь носить, я свяжу. Это не долго, – успокоила сына

мать. – А с Игнатьевым не ходи, туда, куда он тебя звал. Ты, знаешь,

чего он удумал? Пришёл ко мне соседский мальчик. Смотрю, держит

руку в кармане. Спрашиваю: Ваня, что у тебя там? Отвечает: малень-

кие зайчики. Дядя Илья дал, дома пустить велел. Сказал: принесёшь, и

пустишь в погреб и будет много зайчиков. Достаёт, показывает, а в

руке прижатые, красненькие, голенькие мыши. Где вы их взяли,

спрашиваю. Говорит, на поле в копнах. Пришёл ко мне после этого

Илья, я ему выговорила, а он смеётся, говорит: пусть у тёти Маруси

зайчики будут. Ну, что ты на это скажешь?

Степан ничего не сказал. Вечером, только стемнело, к Степану

пришёл Илья. Он протянул для рукопожатия руку, но тут же отдёрнул

её. Коян, усмотрев в этом движении угрозу для кормильца, кинулся на

Игнатьева и неистово залаял.

– Смотри, ты... Давно ли хозяина обрёл, а туда же. Ты чем его

кормишь, что так защищает?

– Фу, Коян! Перестань! – Сказал Степан, и собака тут же осек-

лась, умолкла. Отойдя в сторону, нашла щепку, легла и, поудобней

устроившись, стала грызть её с таким наслаждением, словно грызла

мозговую, сахарную косточку. При этом безучастно поглядывала, то

на Степана, то на Илью.

– Я за тобой, – сказал Игнатьев. – Там костёр развели, пойдём.

Посмотришь на наше веселье, а заодно и прогуляешься перед сном.

Степан не желавший прогуливаться, попробовал отговориться.

– Не пойду.

– Почему?

– 242 –

– Боюсь.

– Чего? – Тревожно спросил Илья.

– Боюсь, по зубам дадут.

– Кто? Что, ты! Брось! Сами всем по зубам дадим. Пойдём,

не бойся.

Делать было нечего, желая поговорить, Илья отговорок не пони-