Логика тьмы
Шрифт:
— Значит, все эти диковинки — собственность предпоследнего Сороки или даже последнего? — сделала вывод Юстафия.
— Да, пожалуй, — удивился Осот. — Я как-то не подумал, а это правда логично… Вряд ли оптограммы и документы пережили бы тот пожар! Впрочем, справедливости ради, сложно сказать, насколько он был сильным, документальных подтверждений не сохранилось, — уточнил он.
— Как их хоть звали? — опомнилась Грач. — Этих последних представителей.
— Последним был Фулат Сорока, его отец — Макр. Дальше по порядку…
— Давайте не углубляться так далеко. Я ведь правильно понимаю, что в те времена никто бесследно не пропадал?
—
— Но слухов с конкретными именами не ходило? — с нажимом повторила она.
— Я о таких ничего не знаю, — с досадой признал Осот. — Да и во времена Хомяка ничего подобного не зафиксировано.
— В любом случае от тех историй следов уже не найти, лучше сосредоточиться на более свежих и задокументированных происшествиях, — предложила Юстафия, и собеседник нехотя кивнул, принимая очевидное. — Кто ещё пропал до Лося?
По всему выходило, что загадочные исчезновения и вообще подозрительные события — действительные, с именами и датами, — начались со Столпорушения. В смутные годы этот дом попеременно занимали революционеры, интервенты из Фергала — ближайшей страны и разжиревшие местные банды, и Осот не мог уверенно сказать, что именно там происходило в смутное время. Отчего-то им всем там было словно мёдом намазано, хотя в городе имелись и другие, куда более богатые особняки.
Сразу после Столпорушения, в девяносто шестом, пропал беспризорник — шайка мальчишек залезла в особняк не то поживиться, не то из куража. В двести втором, когда в «Сорочьем гнезде» организовывали приют, сгинул рабочий. Во время Большой войны, когда дом занял один из высокопоставленных офицеров (из всё того же Фергала, одного из зачинщиков Большой войны), пропал слуга из местных. И вот теперь — Лось.
Ещё в двадцатом году, сразу после войны, в дом забрался и умер там бродяга, притом нашли его далеко не сразу — именно от него осталось тёмное пятно в холле, на которое Юстафия обратила внимание. Труп пролежал несколько месяцев, и странно ещё, что запах выветрился.
Много мрачных моментов, вот только эта цепочка драматических событий являла собой срез истории страны в её самый неспокойный период. В других местах в смутные годы пропадало не меньше людей.
История беспризорника могла быть очередной байкой вроде школьной пугалки про Чёрного Двоечника. Рабочий, бессемейный человек неопределённого рода занятий, запросто мог податься в другие места в поисках лучшей доли. Слуга… Учитывая, что в день его исчезновения был задушен подушкой в своей постели тот самый офицер, бегство для него служило единственным способом выжить.
Но всё же подозрение о проходе в другой мир было справедливо, и проверить это стоило. Свежая история с Лосем не позволяла от себя отмахнуться. Сейчас времена тоже не самые благополучные, но всё же таинственное исчезновение из запертого дома — событие из ряда вон.
Будет забавно, если окажется, что все эти оптограммы, пластинки и карты создал один из последних Сорок, мечтавший стать писателем.
— Блоган, я что ещё сообразил, — вдруг вмешался в разговор Вейлен. Грач бросила на него короткий взгляд, но смолчала, дав возможность высказаться. — А с какого ляда там эти картинки-то до сих пор висят? Там же детский приют после Столпорушения был, пусть и недолго, неужели такие вот образины оставили для детей?
Вопрос оказался более чем интересным. Осот явственно
— А это вообще чьи оптограммы, карты и пластинки? — с холодком спросила Юстафия.
— Разумеется, Сорок! — взвился историк. — Вы что же, подозреваете, будто я это всё устроил, что это моя мистификация?! Да как вы смеете, я…
— В таком случае ответьте на вопрос. Пока то, что я вижу, мне не нравится.
Куда легче предположить, что все «сокровища» краеведа были поделками Хомяка — вот уж у кого имелись средства на любые причуды, но Осоту об этом слышать не обязательно.
Упирался он недолго, а после с большим смущением признался, что это его рук дело, а мотивом был страх. И признаться он стеснялся именно в этом.
Большинство его музейных экспонатов собрались именно тогда, когда особняк очищали под приют. Антиквариат детям не требовался, но если вынести тяжеленную крупную мебель не стали и пытаться, вознамерившись использовать на месте, то всяческую мелочь, по тем или иным причинам не растащенную предшественниками, охотно отдали Осоту. Большинство директор школы принял покладисто, а вот при виде оптограмм вздыбился и сказал — только через его труп. И предложил определить образины на помойку, а лучше всего — в костёр.
Самоотверженный и беззаветный служитель старины и старого особняка, Осот, конечно, не мог уничтожить такую ценность, утащил оптограммы домой. Он полюбил вечерами перебирать их и разглядывать детали, но получил неожиданный побочный эффект: ночные кошмары. Постепенно ему начало казаться, что твари на изображениях шевелятся и наблюдают за ним с подозрением.
Привычка перебирать богатства прошла, а страх не просто остался, но креп день ото дня.
Одновременно с этим на кошмары жаловались обитатели особняка, и Осоту виделась зловещая связь. Ему казалось, что дух последнего Сороки недоволен тем, что изображения изъяли с их мест. Потом выяснилось, что детей мучили дурные сны из-за одной из нянечек, которая весьма талантливо рассказывала бедным детям страшилки, её уволили, но долго приют в особняке всё равно не продержался. По самым прозаическим причинам: ветхое здание, плохая проводка, не самые подходящие для жизни условия.
Приют, перезимовав, перебрался в куда более приличное место, свежеотремонтированное, а Осот, немного помаявшись, отнёс и развесил на место оптограммы. Только парочку оставил в школьном музее, самых безобидных: на одной был очень странный пейзаж, а на другой — что-то вроде громадного мохнатого человека, тоже ростом около трёх метров, рядом со всё тем же господином в старомодной одежде. Эти две директор скрепя сердце разрешил оставить: они не производили столь гнетущего впечатления, как остальные.
Юстафия так и не поняла, какой реакции на свои откровения Осот ждал. Ей объяснения показались правдоподобными, и хотя версию с фальсификацией нельзя было сбрасывать со счетов, но, по совести, обвинять в этом Осота… Оптограммы — даже сейчас весьма дорогостоящее развлечение, а обычный, магически неодарённый человек, каким был краевед, не мог сделать их сам даже с оптографом.
Вопрос Подорожник задал интересный во всех смыслах: оптограммы пережили многое и непонятно, как вообще уцелели. Осот прояснить детали не сумел. Они висели на своих местах, когда он мальчишкой пробирался в заброшенный старый дом, причём, с его слов, и комната совершенно не изменилась. Пережили на той же стене и безвластие Столпорушения, и недолгую оккупацию во время Большой войны.