Левиафан

Эндрюс Хелен-Роуз

— Да, любовь — это важно. Неужели ты думаешь, я не смогу защитить тебя, что бы ни произошло в нашей жизни? — Я поднялся со стула и хотел коснуться плеча сестры, но она отпрянула.

— Знаю, Томас, ты позаботишься обо мне. Но я не могу вечно прозябать в этом доме и быть на твоем попечении. Стать женой, дарить жизнь детям — это достойное и благочестивое дело. Поэтому я приняла его предложение. И тебе не остается ничего другого, как только дать нам свое благословение, — закончила она

твердо.

Я тяжело вздохнул, как человек, потерпевший полное и сокрушительное поражение.

— Но, Эстер…

Я не успел закончить то, что намеревался сказать — даже если бы мне удалось подобрать слова, которые прозвучали бы достаточно убедительно, — дверь в гостиную отворилась, и на пороге появился Генри. Бледное лицо мальчика выделялось на фоне темного дверного проема. Эстер взглянула на гостя, затем повернулась и обратила на меня вопросительный взгляд.

— Это Генри, — пояснил я. — Он пока поживет у нас.

— Здесь, в нашем доме? — Эстер поднялась и направилась к двери.

При ее приближении мальчик вжал голову в плечи, казалось — еще миг, и он пустится наутек.

— Да, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность. — Он может помогать…

— Я смотрю, за меня опять принимают решения! Это моя обязанность — решать, нужны ли в доме новые слуги и чем именно они будут заниматься!

В груди у меня тревожно ёкнуло: никогда прежде я не слышал, чтобы сестра говорила с таким гневом.

— Эстер, что с тобой? — Потрясенный ее внезапной вспышкой, я двинулся следом. — Ты же знаешь, я не стал бы вмешиваться, но тут особый случай…

— Почему-то вечно находится «особый случай», — устало выдохнула Эстер. — Почему-то мои желания всегда оказываются на последнем месте. Почему меня никто и в грош не ставит — кого угодно, только не меня! — Она сделала попытку протиснуться к выходу из гостиной, я посторонился, уступая дорогу и гадая, насколько справедливы обвинения сестры и как теперь я осмелюсь признаться ей, кто такой этот мальчик на самом деле.

Внезапно крик Генри заставил нас обоих вздрогнуть. Это было похоже на крик ягненка, которому перерезали глотку. Расширенными от ужаса глазами мальчик смотрел на Эстер, его и без того бледное лицо сделалось как полотно. Сестра осторожно шагнула к нему навстречу. Генри развернулся и побежал.

Эстер замерла, словно громом пораженная. Затем сделала движение, как будто намереваясь последовать за беглецом, но я удержал ее.

— Не надо, я сам разыщу его. Потом вернусь, и мы продолжим разговор о Резерфорде. Ничего еще не решено.

Я обшарил весь дом. «Вот же глупый мальчишка, — думал я. — Интересно, что его так напугало?» Первым делом я заглянул на кухню — никого. Пропахший лошадиным потом плед,

в который был завернут Генри, валялся на полу возле кресла. Не притаился ли он в кладовке под лестницей? Нет. Ни в одной из спален мальчика тоже не оказалось.

Вздохнув, я натянул сапоги и зажег фонарь. Проходя мимо гостиной, я заглянул в приоткрытую дверь. Эстер снова сидела возле камина, глядя на огонь, и даже не обернулась, когда я сказал, что собираюсь поискать мальчика во дворе.

Во дворе Генри тоже не было. Ни у колодца. Ни среди грядок на огороде, ни позади устроенной Эстер теплицы. Я звал и звал мальчика — безрезультатно. Я продрог насквозь и совершенно не знал, что предпринять, когда в голову мне пришла мысль — поискать в конюшне.

— Генри? — Я заглянул внутрь.

Темперанс лениво жевала клок сена. В соседнем стойле было пусто, если не считать шныряющих по углам мышей. Бен радостно заржал, когда я вошел в его стойло, решив, что мы отправляемся на вечернюю прогулку.

— Нет, дружок, на сегодня хватит. — Я потрепал коня по гриве. — Мы и так проделали немалый путь. Давай-ка… — Ухо уловило какой-то слабый шорох.

Я толкнул круп коня, заставив Бена отступить в сторону, и увидел того, кого так долго разыскивал.

— Что ты тут делаешь, Генри?

Мальчик скорчился на соломе возле задних ног Бена. Это было опасное место: конь мог наступить на него. Однако Бен, похоже, не имел ничего против неожиданного соседства — в конце концов, притаившийся в стойле ребенок беспокоил его не больше, чем живший на конюшне кот.

— Ну же, пойдем! — протиснувшись мимо Бена, я протянул мальчику руку.

Генри не шелохнулся. Я поднял лампу повыше и посветил в тот угол, где спрятался беглец. Ребенок не плакал, но дрожал с головы до ног. Охваченный каким-то всеобъемлющим внутренним страхом, он был как вода, по которой ветер гонит мелкую рябь.

— Генри, выходи, — повторил я. — Тебе нечего бояться. — Но мальчик отчаянно замотал головой. — Идем, — уговаривал я, будто на самом деле пытался выманить кота. — Дома тепло, вкусный ужин, мягкая постель. А тут холодно и полно мышей.

— Змея, — едва слышно прошептал мальчик.

— Где? — Я наклонился и посветил на пол, ожидая увидеть тело гадюки, спешащей укрыться в соломе.

— Не здесь. Там, — несчастным голосом пролепетал Генри, косясь в сторону дома.

— Ну что ты, в доме нет змей. Они очень боятся людей. Ведь мы намного больше их, верно?

Генри снова печально покачал головой.

— Та была большая. Очень большая.

От неудобной позы — я стоял нагнувшись над Генри — у меня заныли колени. Я сделал еще одну попытку убедить мальчика.