Левиафан

Эндрюс Хелен-Роуз

«В основном прислуживать гостям, — ответил мальчик. — Иногда меня просили петь».

«Ты хорошо поёшь?»

«Нет, сэр, как ворона. Как ворона!» — Генри захлебнулся смехом, звук вышел протяжный и раскатистый, похожий на рев осла — лучшего ответа на мой вопрос не придумаешь.

Он так заразительно хохотал над собственной шуткой, что я тоже не смог удержаться от смеха.

«Так зачем же они просили тебя петь?» — переведя дух, спросил я.

Генри посерьезнел:

«Думаю, им нравилось издеваться надо мной. Тем мужчинам, которые приходили навестить девушек. А если я пел совсем фальшиво, могли пнуть ногой».

«Они плохо поступали», — сказал я.

Мальчик согласно кивнул.

«А твоя сестра,

она тоже пела?»

Генри отрицательно качнул головой. Похоже, желание рассказывать о жизни в доме Люси у него пропало.

«У нее были… другие обязанности?» — осторожно спросил я.

«Да, но не такие, как у остальных. Сестре приходилось уходить ночью из дома, а когда возвращалась — у нее были деньги».

«Но несколько месяцев назад она перестала приходить сама и начала присылать деньги, верно?»

«Да, сэр».

«Много?»

«Нет. Люси постоянно жаловалась, что денег не хватает».

«Понятно, — пробормотал я, решив, что на сегодня расспросов достаточно. — И не забудь почистить попону Бена, как я тебе показывал. Через полчаса загляну к тебе, проверю». Я почти машинально взъерошил темные волосы на голове Генри и вышел из конюшни.

Теперь, возвращаясь домой из Уолшема, я думал о предстоящем визите к Хаксли. Но меня мучили угрызения совести: я оставляю Эстер одну, пусть всего на сутки, все равно — после смерти отца прошло совсем немного времени, и она еще не успела толком оправиться. Помимо всего прочего это означало, что и Генри остается на ее попечении. Нужно перед отъездом хорошенько втолковать ему, чтобы вел себя тихо и не надоедал Эстер. Хотя, пожалуй, вряд ли стоит беспокоиться об этом: с момента прибытия на ферму мальчик старательно обходил ее стороной.

Приглашение к Хаксли означает, что Мэйнон уже замолвил за меня словечко, и если я не явлюсь на обед, то окажусь в неловком положении и перед моим новым нанимателем, и перед человеком, который обладает немалым влиянием в наших краях. И если я намерен сделать карьеру, я должен непременно быть там.

Кроме того, со стороны Мэйнона это очевидная попытка свести меня с Резерфордом. Было бы глупо отрицать — в ней есть определенный смысл. Ведь если охотнику за ведьмами суждено стать моим зятем, нам следует найти общий язык. И обед в хорошем обществе как способ примирения ничуть не хуже, чем любой другой. Конечно, я предпочел бы заняться делами на ферме — разобрать бумаги в кабинете отца и починить покосившуюся изгородь. А вместо этого придется обедать с Джоном Резерфордом.

Я тяжело вздохнул.

Глава 14

Когда я уезжал на обед к Хаксли, сестра декламировала на кухне параграфы из катехизиса. Она устроилась на стуле с высокой спинкой и приняла особую позу: плечи расправлены, руки согнуты в локтях и слегка разведены в стороны — демонстрация готовности отдать себя действию благодати Божьей.

— Что будет с праведниками?

Они пойдут на Небеса.

Что такое Небеса?

Место счастья и радости, где праведники будут вечно с Господом.

Что такое ад?

Место ужасных и бесконечных мучений.

Я не хотел беспокоить ее. К тому же с тех пор, как Эстер объявила о своем намерении выйти замуж за Джона Резерфорда, она замкнулась и почти перестала разговаривать со мной. Так что, если прервать ее сейчас, во время молитвы, вряд ли она станет более приветливой.

* * *

За столом Хаксли сидел слева от меня. Это был, наверное, самый тощий человек, какого мне когда-либо доводилось видеть. До такой степени, что его худоба вызывала неприятное чувство. И вовсе невыносимо было смотреть, как он размазывает по тарелке жалкую порцию мяса и тушеной картошки, словно стоит ему насадить на вилку кусок, как тут же

явится дьявол и поздравит бедолагу с тем, что за обжорство ему приготовлено тепленькое местечко в аду. А суп из любистока и вовсе отправился обратно на кухню нетронутым. У меня даже закралась мысль, не страдает ли этот человек какой-то внутренней болезнью. Он странно гримасничал, то и дело коротко покашливая, а если удосуживался обратить внимание на собственную жену — невзрачную женщину намного его моложе, — говорил с ней отрывисто и желчно. Супруги не были похожи на людей, довольных жизнью.

Одно не вызывало сомнений: Хаксли богат. Путь от ворот, за которыми начиналась подъездная аллея, занял двадцать минут. Я миновал несколько акров лесных угодий, ландшафтные сады, декоративное озеро с зимующими на нем лебедями и огромный фруктовый сад, раскинувшийся к востоку от дома.

Два вышколенных молодых грума приняли поводья Бена. Меня проводили к парадному входу в особняк — солидное двухэтажное здание, довольно новое, выстроенное из серого камня, с элегантным фасадом и множеством высоких застекленных окон. К центральной части особняка примыкали два длинных крыла, на крыше каждого возвышалась печная труба, хотя в настоящий момент дымилась только одна из них. Войдя внутрь, я оказался в просторном холле с витражами, на которых в странно-изящной манере были изображены пейзажи Фенских болот с их холодной красотой. И никаких сцен Судного дня, ветхозаветных патриархов с табличками и выбитыми на них пророчествами, фигур святых с их символикой мучеников. Архитектор, построивший особняк Хаксли, был пуританином.

После нескольких минут ожидания из дверей, ведущих в западное крыло дома, появился лакей и предложил мне снять плащ. Передавая ему плащ, я чувствовал некоторую неловкость за свою потрепанную одежду. Лакей пригласил меня следовать за ним, и мы двинулись через длинную галерею, стены которой были плотно увешаны портретами, под которыми стояли белые мраморные статуи мужчин и женщин со строгими лицами, блистающими ангельской красотой.

Но главной достопримечательностью галереи была модель торгового судна, установленная под стеклянным колпаком, — искусная работа из дуба, холста и сусального золота, высотой в человеческий рост. Хотелось задержаться возле нее и рассмотреть поближе, но слуга ускорил шаг, распахнул дверь в конце галереи, и мы оказались в библиотеке. Это была огромная комната с потолком раза в три или четыре выше, чем в кабинете моего отца. Но если у отца все полки были заставлены книгами, которые он любил перечитывать, то здесь в шкафах виднелось еще немало пустых мест. Что, в общем, было неудивительно: в конце концов, Хаксли из тех, кого принято называть «новыми людьми».

Мэйнон уже был на месте. Держа в руке тонкий хрустальный бокал с темно-красным вином, он увлеченно беседовал с высоким сухощавым человеком. Когда лакей объявил о моем прибытии, собеседник Мэйнона прервал разговор и двинулся мне навстречу. Приблизившись, он приветствовал меня легким поклоном и представился: Вельмут Хаксли. Я ответил на поклон, отметив про себя, что его рубашка и камзол выглядят немногим лучше моих собственных, даже манжеты и те потерты. Наблюдение принесло мне некоторое облечение, хотя не могло не удивлять, что, живя среди такой роскоши, сам хозяин дома одет столь невзрачно.

— Я много наслышан о вашем отце, — начал Хаксли. — Именно поэтому попросил Мэйнона передать приглашение его сыну.

Я снова поклонился, но не слишком низко. Сколь бы туго ни была набита казна Хаксли, с точки зрения общественного положения мы с ним были на равных.

— Для меня это большая честь и огромное удовольствие — познакомиться с вами и побывать в вашем великолепном доме.

— Должен же человек где-то жить. — Хаксли качнул головой, словно отвергая комплимент. — Это место ничуть не хуже любого другого.