Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

— Кто такой будешь? — спросил пастух.

Парень шагнул к столу, стукнул ботинками:

— Демобилизованный танкист Гордей Конушкин.

— Танкист? — удивился Семен. — Что-то не замечал я в нашей армии танков.

— Вы не замечали, а теперь появились, — рубил Конушкин. — Я говорю о том, что в передовых селах нынче артели образуются. Так учит нас командование выходить из нужды.

Не знаю, чего вы здесь ждете. Вот он, — кивнул Конушкин на Анкудина, — собирается землю когтями царапать. Это ни к чему так мучиться, когда в артели можно трактор исхлопотать, тем более найдутся люди, которые могут с ним обращаться.

Пастух даже растерялся немного — еще никто из усладовцев не говорил в сельсовете так смело и знающе. Семен приподнялся из-за стола:

— Дельно сказал. Где ж ты был до сих пор? Чего на помощь не шел?

— Всего второй день нахожусь в Усладе. Три года с лишним отслужил. Хозяйством обзаводиться надо. Ровня вся переженилась, а я еще в холостых гуляю.

Конушкин полез за отворот рукава шинели, достал лист бумаги.

— Вот список. Девять домов согласны вступить в артельный образ жизни. Вчера я обошел соседей, доказал. Не понимаю, чего вы здесь не могли так поступить.

— Другим занимались, — оправдывался пастух, — власть в Совете отвоевывали. Завоевали — теперь пойдет! — Он с загоревшимися глазами принял список, задержал руку Конушкина. — Служба! Значит, прибыло нашего полку? Спасибо! Ах, — радуется Семен, — совсем готовый, сознательный борец появился. Партийный будешь?

— Кандидат.

— Еще лучше. Значит, ровесники мы. Сейчас же к председателю зайди, скажи, чтобы поскорее созвал твоих людей. А мы к ним еще добавим. Вот оно как пошло!

— У меня с председателем — свой разговор, — тем же смелым, почти властным тоном говорил Конушкин. — А пока до скорого свиданья. Думаю, список у вас не затеряется.

Он вышел в общую комнату, где сидел Самсон Дерябин, и принялся выговаривать ему:

— Скоро пахать, а у вас, как я успел узнать, все добрые земли за полбутылки розданы.

— Розданы, — признался Самсон. — Так это же старая власть накуролесила.

— А новая исправить должна, — сказал Конушкин. — Переделить землю надо.

— Золотой! Так я разве против? Переделим. А там, через годик, и землеустроиться можно. Ты погоди, договоримся. Мне вот этого злыдня только отпустить, — указал Самсон на стоявшего у стола Каплина, — всю душу вымотал.

Никиша Каплин горестно причитает:

— Я весь век корпел, потел, работал — и он же меня злыднем в глаза обзывает, своего соседа.

— Черт тебе сосед, а не я, грешный! — сердито кричит Самсон, надсадно кашляя и хватаясь за узкую грудь. — Уплатишь налог или нет, в последний раз спрашиваю?

— За свое плати, за испольщину плати — где брать, Самсон Федулыч? А некоторые чистоплюи в новых сапогах ходят. — И Никиша злобно поглядывает на боковушку, где сидит Семен.

— Отстань, не прибедняйся! — надрывается Самсон. — Тебе

стыдно. Другие бедные заплатили, а ты торгуешься. Скоро другой налог платить, а ты все плачешь. С описью пойду. К суду потяну. Тогда — уже не обессудь — с подписом и приложением печати будет!

Едва ушел Каплин, как вошла сноха его, Наташа, и сразу грохнулась Дерябину в ноги.

— Ты кому кланяешься?! — припрыгивает около нее Самсон. — Ты перед кем стоишь? Перед становым приставом, что ли? Опять муж побил?

— Сплеча кнутом стегает!

— Вон в серой кофте. Иди к ней, она — по бабьим делам…

К Наташе Анка подходит сама. Ей хочется двигаться быстро и размашисто, как та женотделка на съезде, но живот связывает.

— Что, Наташа, совсем измучилась? Может, пора уж развестись, как я советовала?

— Аннушка, да я бы, не оглянувшись ни разу, ушла. Я из бедняцкой взята, а у него полная чаша. Иди, говорит, с чем пришла. Куда пойду? У отца еще две девки. Неужели мои труды в мужнином доме пропадать должны? Пять лет на них спину гнула.

— Разведем и часть выделим, — грубоватым голосом говорит Анка. — Закон есть. Поняла? Писарь, Петр Иванович, напиши ей заявление в суд.

Калдин составляет Наташе бумагу и шепчет, не поднимая от стола косых глаз:

— Ты гляди, яиц мне не приноси, у нас теперь на этот счет строго.

— Курочку я тебе, коли яйцами нельзя.

Калдин старательно налегает грудью на стол:

— Ну, курочку можно… Только чтоб резаную… Избави бог — живую, тут, логически, от куриного крику не уйдешь.

— Эй, писарь! — грозно кричит Самсон. — Опять берешь? Когда я тебя отучу?..

Из боковушки пятится Семен и отбивается от мужика в новом тулупе.

— Ну, хорошо, я выеду, — соглашается мужик. — Я свой черед отведу, вспашу, а другие лежать будут?..

— Ты о других не заботься, других мы сами попросим.

Мужик машет длинными рукавами тулупа.

— Ну, хорошо — вспашем, посеем! А потом опять всю зимопомощь растащат? Это до каких пор будет?

— Эх, дядя Захар! Я кого буду обкрадывать? Сам себя, что ли? Ведь ты на сходе за общественную запашку голосовал, а теперь в карман руку прячешь.

— Мою доброту бог видит — я выеду, только чтоб и соседи выезжали…

— Федулыч, — обращается пастух, — день-то какой горячий!

— Жара! — с улыбкой подтверждает Самсон.

— Беда! Как слепни на водопое! Так и жалят, так и жалят!

— Ничего. Благую кровь лучше оттянут…

— Дай-ка на сверточек, — просит Семен, — у меня все вышло.

Дерябин удивленно смотрит на него.

— Нашел у кого просить. Я сорок лет курю — и столько же своего не держу. И здоровью и карману легче.

К ним подходит Анка. Глаза у нее усталые, в синих кольцах, но лицо веселое, доброе. Она достает из кармана кофточки пачку махорки, передает Дерябину.

— Это еще что такое?! — не понимает тот.

— Подарок тебе в Сарыни купила, — объясняет Анка, — знаю, чем страдаешь.