Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

— Усушкам, утечкам, утрускам, — быстро проговорил Гафаров.

— Вон как! — опять качнул головой Авдей. — Вор круглых рублей не любит. Что же у тебя потекло и посохло?

— Керосин, постным маслам, крупа разнам…

— Акты подай! — уже грозно вскричал Тулупов.

Кооператор спрятал под бровями глаза, помолчал, развел руками:

— Мышам много развелось, разны бумагам сожрали. Ничего, акты новым составим, — свидетели есть.

— Заноси! — строго приказал Тулупов Семену. — Разборчивей пиши. — И продолжал допрашивать Гафарова: — Вот тут

палочка и нуль стоят. Что такое?

— Поездкам в город за товаром.

— Значит, десять раз в год ездил?

— Так.

— А далее: «шестьдесят два» и «восемьдесят шесть»… Батюшки, прожорливая глотка — «сто восемь ру»! Куда столько?

— Суточным расходам… постоялый двор, чай с кренделями пил, — перечислял Гафаров.

— А это?! — воскликнул Авдей и даже привстал. — Двести тринадцать… И ведь не копеек, а рублей. Куда девались наши рубли?

— Годовым отчет был, угощенье был, — мрачно объяснил Гафаров. — Весь мир поил, кормил. Такой обычай.

— Только меня не позвал на этот обычай, того, кто три пая внес… Заноси, заноси! — не уставал повторять Тулупов Семену, пристукивая о прилавок кулаком, и Гасилин едва успевал записывать. — Еще добавь недостаток в наличной кассе, который в прошлом разе нашли.

— Уже покрыл, — вставил Гафаров.

— А мы эту покрышку не принимаем, — твердо сказал Авдей. Он встал, взялся за аршин. — Теперь приступим снимать остаток красной материи. Пастух, подавай крайний кусок!

Тут Гафаров обеими руками схватился за голову и простонал:

— Совсем больной стал! И лоб горит, и затылкам горит. Ревизия, отложим это дело, а?!

Авдей со звоном отбросил аршин на прилавок:

— А нам и этого хватит! В остальном городские счетчики разберутся. Пойдем, пастух! Поправляйся, Али Хусаиныч.

Но кооператор, вскочив, загородил им дорогу:

— Люди дорогие! Зачем так? Нынче кончили, завтра начнем. Ты сказал — не угощался. Пожалуста! Тут все есть. Ревизии тоже кушать, пить надо. Ну, не будем сердиться.

Тулупов молча отстранил его плечом и направился к двери.

На улице Гасилин всей грудью вздохнул холодный с морозцем воздух, — у него в голове гудело от цифр, рублей, и было такое ощущение, словно выбрался он наконец из болотной жижи, в которой торчал по самую шею.

— Фу, дьявол! Вот нечисть! Как из ямы выскочил.

Тулупов шел, высоко держа голову, шагал твердо, похрустывая снегом.

— Брезглив ты, пастух, — осуждающе сказал он. — Нет, раз уж начал нечисть разгребать — не бойся ручки испачкать, не пристанет.

И Семен невольно позавидовал, — столько было в Тулупове спокойного, чуть высокомерного достоинства, такая чувствовалась уверенная сила и независимость во всей фигуре, в походке. Хотелось взять Авдея за локоть, сказать что-нибудь хорошее. Да ведь как подступишься? Гордый человек, колючий. И Гасилин ограничился одним только вопросом:

— Ну, доволен теперь? Здорово мы эту лавочку копнули!

— Я на этом не остановлюсь, — зло ответил Тулупов.

Семен сейчас же подхватил:

— И куда дальше пойдешь?

Тулупов

не понял или сделал вид, что не понял.

— Домой пойду, убираться. Куда же еще?

— А мы дальше собирались… Слушай, Авдей Пахомыч, не пора ли нам потолковать как следует? — Гасилин все-таки взял его за руку. — Народ теперь не удержишь. Кооператив — дело нужное, да не первое. Мы такую жизнь построим — как в новой светлой избе будем жить!

Авдей приостановился, высвободил руку, нахмурился.

— В новой избе?.. Молод! Надорвешься в одиночку.

— А мы все возьмемся! Понимаешь? Друг ты нам или нет?..

— За что же вы возьметесь, друзья-песенники?

— Вот — артель хотим. Слыхал, что в Ключищах сделали? Как думаешь?

Лицо Тулупова стало опять отчужденным, замкнутым.

— Думаю так, что на улице об этом не разговор. Ты вот что, — акт к завтрему же приготовь, пока Гафаров следы не замел. Прощай пока.

И Авдей повернул на другую сторону улицы, хотя сворачивать ему было еще рано.

Вечерело. Солнце медленно сползало за гору. На Усладу ложились синеватые тени, но вершина горы была окрашена алыми мазками, словно пятна крови запеклись.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В тесном и низком овчинном помещении у Филиппа даже днем полутемно. Здесь всегда горит маленькая керосиновая лампа. Густо закопченные бревенчатые стены овчинной будто обтянуты черным сатином. Углы затканы паутиной. От пола до потолка колышутся косые столбы пыли. Остро пахнет квашеной мездрой. Воздух так насыщен едкими испарениями, что у непривычного человека щиплет в носу и слезятся глаза.

Едва начали сгущаться сумерки, Гуляш зажег висячую «молнию». Без рубашки, в одних штанах и в неизменной своей кубанке, он острой кривой косой скоблит на колоде овчину, посыпая мездру толченым мелом. Тело у него такое желтое, что кажется сплошь намазанным йодом. Спина, плечи, грудь густо изукрашены татуировкой. На желтой коже разместились лиловые черти, якоря, обнаженные красавицы, букеты невиданных цветов.

Яшка сидит рядом на куче овчин. От него попахивает винцом. Глаза какие-то шалые — в них испуг, злость, негодование.

— Ну вот, — ласково и спокойно продолжает Гуляш давно уже начатый разговор, — женит, значит, тебя, Яшенька, папаша на вдовушке, и будешь ты нянчить… Как назвать? И брата и сына. С вечера вдовушка поспит с тобой, а под утро, когда ты разоспишься, она — шмыг к папаше под одеяло…

Кажется, что Гуляш впросонках разговаривает сам с собой, но от этого слова его насыщены особо тонким злорадством и насмешкой.

Яшка пошевелился на овчинах, шумно вздохнул.

— Я вам говорил, — жалуется он Гуляшу, — какой у меня отец. Теперь вы сами видите. Это не отец, а немилосердный палач… Если трешницу пропьешь, так он считает, что триста рублей пропито. Ежели с девкой побалуешься, ему думается, что она деревню детей в дом принесет. А сам?.. Понимаете мою жизнь? Горькая темница! Темный подвал!