Ледолом
Шрифт:
У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал:
— Подъем! Умываться, завтракать и запрягать лошадей!..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
С тех пор как дед Назар увез в Усладу Анку, она ни разу не была в городе. Со времен детства у нее остались о Сарыни расплывчатые пятна воспоминаний: пестрые вывески на домах — или красно-кирпичных, или деревянных, выкрашенных в голубые и зеленые цвета. За прозрачными стеклами больших окон горит под солнцем что-то нарядное, радужное. На улице непрестанно мельтешат, шаркают по дощатому настилу прохожие. И пожалуй, крепче всего удержалась в памяти какая-то бесконечно длинная и недосягаемо
Анке очень хотелось побывать в Сарыни — и любопытство подмывало, и жажда новизны. А главное — она верила, что в городе не только освежит детские впечатления, но и разберется в тех новых и насущных для нее жизненных вопросах, которые так остро волнуют и тревожат за последнее время.
Когда лошади, чуя близкий ночлег, легким махом вынесли возок на гору и миновали заваленную снегом дубовую рощу с уцелевшими редкими желтыми листьями, — перед глазами Анки открылась с высоты вся Сарынь. Первое, что она увидела, — это белую стену, огибавшую опушку рощи. Стена не такая уж высокая и длинная. За нею, конечно, был тогда монастырь, помнится женский. Возможно, вот у этого каменного углового выступа стояла Анка, держась за подол матери, и, запрокинув голову, слушала колокольный звон, а рядом уныло пели нищие. Теперь над воротами монастыря — полукруглая, похожая на арку вывеска: «Детский дом им. Н. К. Крупской». Дальше прорезывались сквозь морозный туманец две дымящие мельничные трубы. И ниже, по берегу замерзшей Волги, сгрудились выступы запорошенных крыш, балкончики, телеграфные столбы… Все это разграфлено вдоль и поперек ручейками улиц и переулков.
Подводы, играя колокольцами, ныряли по главной Советской улице, на которой снежных ухабов не меньше, чем в степи. «Мелькают надписи: «Уисполком», «Почта», «Госбанк», «Горбольница». Анка смотрит по сторонам. Качнет возок — и сердце у нее дрогнет сильнее… не в том ли вон розовом домике с причудливыми наличниками, что просиял в правом переулке и исчез, жила она с матерью… Прощай и здравствуй, блеснувшая в коротком сне, золотая и загадочная, веселая и грустная пора детства! Не твой ли смех вдруг зазвенит призывно над ухом, подбодрит и обрадует в минуту беды и усталости?..
Голос Парамонова заставил Анку очнуться:
— Смотри хорошенько на уездную нашу столицу!
— Да, да, — кивает она, — давно собиралась съездить.
Если бы Анка могла сопоставить, то убедилась бы, что захолустная Сарынь в последние годы заметно изменилась. Население увеличилось чуть ли не вдвое, улицы оживились. Из деревень понаехало много молодежи — в совпартшколу, педтехникум, на курсы кооператоров, лесничих, бакенщиков. К гвоздильному и кожевенному заводам были пристроены новые, хотя и небольшие цехи. Недалеко от впадения в Волгу речушки Сарынки выросло приземистое серобетонное здание гидростанции, а в помещении прежней электрической станции, с перебоями чихавшей нефтяным движком, открылась автотракторная ремонтная мастерская. Давнишние мечтания горожан о подводке к Сарыни железной дороги начали осуществляться: две изыскательные партии через леса и взгорья пробивали навстречу друг другу трассу будущей одноколейки. В городе открылось новое учреждение — Сарыньжелдорстрой. Рабочего и служилого люду все прибавлялось. И уже не «коренные» сарынчане задавали тон жизни, — их, словно сухую листву, ветром смело куда-то в ложбинки и ямки, там они тихо и догнивали. Всюду хозяйничали новые строители. Это они, с буссолями, учебниками и тетрадками, сновали по улицам города, пробегали с портфелями из профсовета в уисполком, заседали, спорили на бюро укома над планами и чертежами, по которым в волжском затоне повыше Сарыни следовало заложить большую судоверфь, а на территории Стожаровской волости отыскать нефть и горючие сланцы. Их не пугали стоверстные дебри и бездорожье кругом, глушь окрестных деревень и сел, где ломка старины порою переходила в рукопашную. Не смущало их и то обстоятельство, что сама Сарынь являлась пока еле приметной крапинкой на размахнутой во всю стену карте страны. Казалось, им интереснее и веселее творить самое трудное. Они требовательно писали в губернию,
Ничего этого Анка еще не знала и не понимала. В Доме крестьянина она, с дороги, закусывала с делегатами и думала только об одном: теперь, на уездном съезде Советов, ей надо быть серьезной, все слушать и записывать.
Съезд открылся тем же вечером, в бывшем купеческом клубе, давно переделанном под городской театр. Было еще торжественней, чем в стожаровской Народном доме. На сцене — распахнутый тяжелый занавес алого бархата и знамена с золотыми звездами на древках, словно огромные опущенные красные крылья невиданных птиц, по стенам — гирлянды из хвои и портреты вождей в массивных рамах. Перед началом грянул множеством сияющих труб и дудок военный оркестр. Все, будто подхваченные шквалом звуков, поднялись и запели:
Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов…Высокие и низкие голоса людей, медная зычность инструментов сливались в один бурный поток. И столько было во всем мощи, грома и света, что Анка невольно подумала: «А мы в Усладе бородатого заику Филиппа побаиваемся… Ломаем голову над тем, как в артели будем урожай делить, когда и артели-то еще нет… Да тут такая сила собралась — целое государство! Ничего не страшно, любое дело можно своротить!»
Все же Анка не давала себе забываться, держалась настороже. Как и в стожаровском Народном доме, она села у окна, но уже не ради того, чтобы глядеть на улицу, а для удобства: на подоконник можно облокотиться и положить тетрадку.
Цифр в докладе председателя уисполкома было так много, что Анка растерялась, — не только записывать, но и слушать не успевала. Да и сомнение брало — надо ли запоминать, сколько в Сарыни изготовлено за год проволоки и гвоздей, выделано кож, перемолото зерна? Она посмотрела на других делегатов, — некоторые записывают. Может, это представители городских организаций — им нужно знать. Но интересны ли будут такие цифры усладовским комсомольцам? Для них, пожалуй, важнее — земля, посевы, урожай. Придется подождать, когда докладчик заговорит об этом. На всякий случай она занесла в тетрадку кое-что и о работе городских предприятий.
Но перед тем как заговорить о сельском хозяйстве, докладчик начал рассказывать о природных богатствах уезда. Анка слушала и поражалась. Какое громадное количество всякого добра можно добыть! В Волге и озерах — лови рыбу; в лесах — пили бревна, кури смолу, выжигай уголь; по горам и оврагам — ломай мел и строительный камень… Знатоки местного края еще до революции нашли под Сарынью выходы нефти и залежи сланцев. Всюду прямо-таки золото под ногами, только не ленись — нагибайся и бери. И брать надо не в одиночку, а опять-таки сообща — по плану. Велика сила артели! Анка уже не видела ни зала, ни сцены, — писала не отрываясь. Делегаты своей волости, крадучись, подходили к ней, трогали за плечо, шептали:
— Пойдем покурим… Так цыплят можешь высидеть.
Она досадливо морщилась, отмахивалась, показывала на тетрадку: «Не мешайте!»
Вдруг она услышала слова докладчика:
— …Особенно явные признаки залегания нефти обнаружены близ деревни Услады, по берегам речки Кубры. Есть люди, сохранились документы, которые подтверждают это… Правительство разрешило нам этой же весной направить в район Кубры разведывательную группу под руководством геолога…
Анка даже отложила карандаш. Уж не ослышалась ли?.. Не важно, кого там назначили руководить разведкой, какого геолога. Новые люди приедут в Усладу, оживленно будет, шумно. Машин привезут, копать начнут. Глядишь, завод какой построят. Ведь это — настоящий переворот! А она еще смеялась тогда над Семеном: «Откуда у нас в Усладе производство?» Словно в сказке все происходит, а не в жизни. Обязательно надо рассказать обо всем комсомольцам. И Анка опять склонилась над тетрадкой.
У докладчика так получалось: зародится в уезде своя промышленность, быстрее поднимется и сельское хозяйство, легче будет расти колхозам. «Вот, вот, — сама себе кивала Анка, — все связано одной ниточкой: Усладе без Сарыни не прожить, Сарыни без Услады не обойтись. Очень здорово! Молодец Семен, умница, правильно говорил…»
Во время перерыва Анка вместе со всеми вышла в фойе. Там было людно — одни курили, другие разговаривали. Настроение у Анки бодрое. С тетрадкой в руках, наполненной записями, она чувствует себя как-то увереннее и даже важничает немного.