Ледолом
Шрифт:
— Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.
— Нельзя, — ответил председатель вика, — мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?
Анка поморщилась:
— Не пробовала и не буду — горечь такую.
— Откуда же знаешь, что горько? — захохотал председатель.
Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.
— Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали.
Он пододвигает Анке крендели, мясо:
— Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.
Другие шутят:
— Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.
— Ну чего вы мою попутчицу донимаете? — вступается Парамонов. — Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..
Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:
— Вот так помягче будет. А мы — как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.
Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.
— Чего глядишь? — опять смеется председатель. — При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.
— Не хочу, — отказывается Анка. — Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.
Председатель устало позевывает:
— И охота тебе — на ночь. Вы с Ситновым, видать, мастера на готовенькое. Нет, дочка, потрудись сама. Вот выступлю на съезде в прениях, а ты слушай да запоминай.
Анка соображает: «Пожалуй, так и надо: своими словами запишу». Ей хочется побыть одной, подышать свежим воздухом. Накинув полушубок, она выходит на улицу.
— Не простудись после чаю! — кричат ей вслед.
Незнакомое большое село уже спит. Не слышно ни голосов, ни гармоники, ни скрипа ворот. Только снег похрустывает под ногами Анки. Двумя длинными рядами выстроились дома. Одни — шатровые, пятистенные, изредка даже под железными крышами; другие — кривобокие, низенькие, крытые непричесанной соломой. Таких гораздо больше. Вот в этой осанистой хоромине, наверное, расположился здешний Филипп, а тут, в приземистой хибарушке, дядя Хрящ ютится.
Долго бродила Анка, иногда останавливаясь, рассматривала постройки, словно стараясь заглянуть внутрь. Когда возвращалась обратно, навстречу ей вынырнула из переулка рослая фигура Парамонова.
— Гуляешь по новой местности? — спросил он.
— Думаю, — коротко уронила Анка.
— А я не утерпел, в здешний клуб на минутку завернул. Помещение — огромадное. Шашки, плакаты, кружки… А самого главного нет: стенгазеты! Я, конечно, пристыдил ребят. Обещали составить первый номер… О чем же ты думаешь?
— Да вот, — указала Анка на дома, — как и в нашей Усладе, пестро живут, неправильно. Кто пашет и сеет — соломой голову прикрыл, а кто в амбар гребет — тот под жесть залез…
— У них колхоза тоже еще нет, потому и пестрота, — объяснил селькор.
— А у вас в Ключищах уже наладилось, все подравнялись?
—
— Я о них и спрашиваю.
— Приезжай — сама увидишь.
Анка нетерпеливо взяла его за рукав стеганки:
— Нет, ты сейчас скажи!
— Требуют, чтоб всем поровну выдавали, — хмуро сказал Парамонов.
— Значит, и работают одинаково?
Парамонов остановился в полосе лунного света. Лицо его, обычно невозмутимое и твердое, теперь искажено гневом.
— Чего ты меня пытаешь?! — вскричал он. — Что я могу поделать? Пять-шесть прихлебателей завелись — и все итоги портят. Их и на собраниях жучат, я про них и в уездной газете печатал и в губернской… Прочитают и утрутся, словно их только солью по губам мазнули… Мы — в поле, а они засвищут и — кто с удочкой за окунями, кто с шомполкой за утками. Я в колхоз лошадь привел, а у них и кошки нет, чтобы мышей в артельном амбаре погонять. И ведь осенью громче всех собираются орать: мы-ста пролетарии, работяги, нам вровень с другими пшеничной муки и сотового меду подай… Как же они со мной подравняются? Им из своих землянок никогда не выбраться! Они думают — Советская власть под ручку их во дворцы приведет: живи и радуйся, Вертопрах Петрович. Шалишь! — Парамонов выставил широкую ладонь свою, ткнул в нее пальцем. — Сначала вот здесь волдырь набей.
Опустив голову, Анка пошла тихим шагом по улице. Селькор догнал ее:
— Что, или не согласна?
— Согласна, — с досадой ответила Анка. — Только в мыслях спуталась. Это что получается?.. Наш Филипп Силаев то же самое бубнит: бедность, слышь, не от кулаков, а от лени…
— Какая может быть лень, если на себя в артели работаем?! — загорячился Парамонов.
— Так ведь есть, сам же говорил!
— Есть. Подтверждаю.
— И как теперь быть?
Парамонов только рукой махнул, затем передернул повязку на виске. Анка посоветовала:
— Ты бы у председателя вика спросил или у Ситнова.
— Говорил уж.
— Ну, и что?..
— Пока столько же знают, сколько и мы.
В молчании они вернулись на ночлег. Делегаты спали. В помещении было душно. От овчинных полушубков постель у Анки жаркая. Да и думы тревожат. Забылась она уже перед рассветом. Вдруг почувствовала — кто-то за плечо тронул. Анка открыла глаза, словно и не слала. В окна сочится синеватый свет. Рядом, на табурете, сидит Парамонов, шепчет:
— …В центральную печать напишу. Не поместят — в правительство пошлю. Там придумают! Распорядок наведут.
Анка так же шепотом ответила:
— Значит, придется подождать…
— Чего ждать? — не понял селькор. — Карандаш и бумага всегда при мне.
— С колхозом нам в Усладе надо обождать, пока закон не вышел, — объяснила Анка.
— Что?! — Парамонов даже отодвинулся, стукнув табуретом, и заговорил уже полным голосом, сердито поблескивая глазами: — И с таким настроением ты на съезд явишься? Смотри! С трибуны выступлю, разгромлю тебя… Закон готовым с неба не упадет. Он из практики нашей жизни появится. Вы будете закона выжидать, а беднота — под кулаком ходить…