Ледолом
Шрифт:
Вспомнив застенчивую просьбу пастуха о покупке, она идет на базар. По дороге вдруг спохватилась:
«Батюшки! Всех по местам расставила, все как на бумаге расписала. А Филипп, Каплины… Разве они позволят, пока живы? Грозить будут, стращать, подпаивать, жульничать». Анка начинает тихо поскрипывать зубами: «Звери, волки! Убрать с дороги, чтобы духом их в Усладе не пахло».
За покупкой пришлось зайти в частную лавочку — кооперативный магазин уже заперт. Анка долго выбирала материю, торговалась, бережно считала деньги.
Возвращалась на ночлег уже при огнях. Она представила
Перед дальней дорогой делегаты рано улеглись спать. Легла и Анка, только не дремалось ей. В Усладу бы скорее, в родную Усладу, по которой так соскучилась, стосковалась. К дяде Хрящу, к Ванюшке, к Павлине, к чиликающему, словно птица, Федосеичу, к Семену… Уж она порасскажет им! Пусть послушают, подивятся, какая стала взрослая, смелая, добрая…
Сверток с покупкой лежал у Анки в изголовье. И когда она стала забываться, то почудилось ей, будто под головою у нее живая, теплая человеческая рука.
ГЛАВА ПЯТАЯ
В полдень с крыши сельсовета в обледенелую снежную ямку нет-нет да упадет звонкая капля. Возвращаясь с обеда на дежурство, Федосеич остановился перед крыльцом и засмотрелся. Над головою, на карнизе, висела первая рогатая сосулька. Она просвечивала под солнцем и слезилась. Старик глянул на дорогу. Там, между колеями от полозьев, темнело и чуть заметно парило пятно оттаявшего навоза. Вокруг него прыгали и вспархивали воробьи. Но в теневой стороне изб снег лежал еще нетронутыми твердыми пластами. К вечеру мороз опять все намертво свяжет и скует.
В Совете Анка с увлечением рассказывала Самсону Дерябину и Семену о своей поездке. Сторож посмотрел на нее сбоку и присвистнул. Анка быстро повернулась к нему.
— Федосеич, милый, здорово! Ты что, или не узнаешь?
— Узнал… тю-тю!.. как не узнать. Только выходка у тебя совсем городская, не чета нам, лапотникам.
— В уездной столице воздухом подышала, — рассмеялась Анка и продолжала прерванный рассказ: — Как, понимаешь, оркестр грянул во все трубы, как все встали и запели… Куда тут, думаю, всяким Филиппам соваться. В прах разнесем!
Дерябин ухмыльнулся, притопнул под столом валенком.
— Красиво!.. Эх, золото! Их трубами не испугаешь, это не сорока на суку. Их вот чем надо… — Он взял лежавшую перед ним печать и хлопнул по чистому листу бумаги. — Видала? Серп с молотком. Тут им — и гроб с покрышкой. Власть!..
Пастух сердито заметил:
— Ты не очень-то стучи гербовой печатью направо и налево. Вон Окулов достучался. Что ни документ, то подделка.
— Ну, у нас не подделаешь…
Анке не нравится, что ее перебили, она торопится поскорее все выложить:
— Нефть где-то
— Разведку! — всполошился пастух. — Эх, что же ты… Оркестр и песни, говоришь, а об этом молчишь. — И он сразу же начинает прикидывать: — Надо к встрече приготовиться, чем-нибудь помочь. Ты вот что, Анна, доклад не на ячейке сделаешь, а на общем собрании. Новость всем нужно знать. Вдруг у нас, как в Баку, будет. Шуточное дело!
— А к этому докладу, — сказал Самсон, — Федосеич дополнение сделает, как самовидец.
Сторож расчесывает гребешком клинообразную бородку, ковыряет в ухе ложечкой.
— Это мы… тю-тю!.. всегда готовы. Нам теперь речи высказывать — вроде ложку щей хлебнуть. На перевыборах выучился. — Он принимается высчитывать на пальцах: — Тю-тю!.. в двенадцатом… нет, весной четырнадцатого годочка приезжал сюда всему ученая голова Тихон Викторыч Аверьянов…
— Он самый! — вспомнила Анка. — Его и начальником разведки посылают.
— Хорошо знакомый человек, — продолжает сторож. — Приехал… тю-тю!.. и прежде всего требует: «Позвать сюда бывшего служителя барской экономии, унтер-солдата Федора Федосеева». Я предстал: «Чего прикажете?» — «Ты, спрашивает, на берегу Кубры такую черную подмазку нашел и огонь зажигал?» — «Я буду. А разве не дозволено?» — «Не дозволено, говорит, такому добру под землей пропадать. Веди!..» Два месяца таскал я его по Кубре. Харч… тю-тю!.. получал бесплатный. Из коробок моченную в масле рыбешку ел. Вот как кормился! А потом в эти порожние банки набрал Тихон Викторыч жидкой мази и увез. С тех пор все заглохло… Аверьянов, значит, едет? Вспомнил про меня. Что же… тю-тю!.. послужим…
То и дело хлопала дверь, заходили люди. Теперь бедняки смело шли в сельсовет, выкладывали свои думы, что не давали спать по ночам; открывали все, чем даже с женами не делились, о чем лишь советовались в бессонницу с тощей и жесткой крестьянской подушкой.
В боковой каморке стоит перед Гасилиным только что оправившийся после хвори многосемейный Анкудин Чапанов. Опершись ладонями о стол, он смотрит на Семена слабыми слезящимися глазами:
— Засеять бы… Выехать не с чем. Всю зиму провалялся. Лошаденку, коровенку проел. Я много не прошу. Мне бы пудов десять только. Землю как-нибудь когтями всковыряю. Уродится — сторицей отдам. Глядишь, к осени жеребенком разживусь, — лошадь вырастет…
Пастух озабоченно подсчитывает на бумаге какие-то цифры.
— Кулацкая шайка всю взимопомощь разграбила. Насилу у Филиппа почти двести пудов выдрали. Этого маловато. Хлопочу в волости дополнительную ссуду. Подсчитаем, распределим…
— Ты запиши меня для памяти в первый черед, — просит Анкудин.
— И мне надо! — вдруг слышится требовательный, незнакомый Семену голос. — Всех не ублажишь, никакой ссуды не хватит. Тут по-другому надо, — как умные люди теперь делают.
Пастух вскинул голову. В углу стоит незаметно вошедший паренек, в короткой поношенной шинели с длинными рукавами, в буденовке. Он совсем молоденький, над верхней губой еле пробиваются реденькие белесые усики, но лицо у него серьезное, взрослое, взгляд чуть хмурый.