Ледолом
Шрифт:
— Кричать будет.
— Не услышат: овчинная наполовину в земле.
— Страшно, — ежится Фимка.
— А как лучше?
Фимка занавесила окна, придвинулась вплотную к Гуляшу, зашептала:
— Я летом в поле мизгиря словила, высушила и истолкла. Если насыпать в питье или в еду…
— Вот и дура! — воскликнул Гуляш. — Фершал да вскрытие — ну и попадешься.
Мельком Фимка взглянула на часы, зевнула, словно ей наскучил разговор.
— Поздно! Спать позывает. Хотела одна дело сделать, да, видно, судьба — с
— Яшка дурак… Сам уйдет…
— Быть по-твоему! — решает Фимка. — Только помни: я в этом деле ничего не знаю. В случае — в ответе ты! Ну, иди! Постой. Дай поцелую да покрещу. — Со слезами на глазах она целует и широко крестит его. — Дай, господи, удачи! Дай, господи, дольше пожить, чтобы грех замолить! Оставила бы я тебя ночевать, да боюсь, как бы Яшка старому не шепнул.
— Я потерплю, — говорит Гуляш.
Фимка выходит с ним в сени запереть дверь. В темноте Гуляш притронулся к ее животу.
— А здесь правда, что ли?
Фимка отступила в сторону, скрипнув половицей.
— Нашел дуру.
— Умница! — похвалил Гуляш. — Ох, и маруха же из тебя выйдет! Запряжем мы пару хозяйских лошадей, покладем что надо, да по останней зимней дорожке…
— Иди, иди! — Фимка слегка толкнула его к выходу.
Терзаясь стыдом и позором, Яшка бежал по улице. Он вспоминал гнусную картину, когда в растрепанной одежде метнулся мимо Григория в сени, отплевывался и ругался самыми нехорошими словами. Гуляш, конечно, все расскажет отцу. Теперь-то уж Филипп обязательно женит Яшку на Фимке, а перед женитьбой выпорет еще раз.
— Беда, совсем беда!
Яшка завернул в пивную к Вахлаю Стаканычу. Выпил две бутылки пива и захмелел. Покачиваясь и вполголоса жалуясь самому себе на горькую долю, он побродил еще немного по селу и поплелся домой.
В овчинной горит огонек. Гуляш еще не спит, сидит на овчинах, поджидает Яшку. Он встал навстречу Яшке, обнял его, обмякшего и безвольного, усадил рядом с собой.
— Пропал! А какой парень был… Что теперь делать будешь?
Яшка шмыгнул носом и вдруг всхлипнул:
— Одно осталось — башкой в прорубь.
— Не плачь, баба! Помочь, что ли, тебе в люди выйти? — Сонное и равнодушное ко всему на свете лицо Гуляша делается таким добрым и озабоченным, что в Яшке загорается надежда.
Гуляш выдвинул из-под лавки свой маленький сундучок, где у него хранится кое-какой скарб. Покопавшись, достал два червонца, сунул Яшке в руку.
— На, — сурово сказал он. — Если хочешь в люди выйти, возьми мои последние, кровные. Я своему парню всегда рад в горе помочь… Сам таким был, знаю, как тяжко. Ты доберись только до города, а там не пропадешь. Дам я тебе записочку к верному человеку, он тебя с городской жизнью познакомит.
Говоря это, Гуляш пытливо смотрит на растерявшегося Яшку.
— Или не хочешь? Ну, твоя воля!
Но Яшка дрожащими руками прячет
— Спасибо тебе! Не забуду! Давай записку.
— С богом, — говорит Гуляш. — Пока по морозцу дуй до волости, а там в Сарынь!..
Он сходил в дом, принес Яшке новый пиджак, сапоги, галоши, фуражку и провизии. Все это он помог ему аккуратно увязать в мешок. На прощанье они расцеловались, и Гуляш еще раз напомнил:
— Главное — не забудь к этому человеку…
Он проводил парня и запер дверь. Яшка, хрустя и позванивая тонкими ледяшками, бодро вышел за село.
Вернувшись из Стожар, Филипп, против ожидания, равнодушно выслушал рассказ о побеге Яшки. Он проговорил спокойно:
— Пусть п-побегает. Ветром обдует, б-брюхо подведет — примчится и за дело как следует примется…
Но Фимку Яшкин уход очень растревожил. Она плакала, укоряла Филиппа:
— Ты сам отослал его, чтобы свадьбу расстроить…
Оправдания Филиппа она слушала недоверчиво.
— Врешь, врешь! Я его обязательно бы уговорила. И зачем я только тебе доверилась? Нет, уж придется, видно, на тебя с жалобой идти.
Как и всегда, Гуляш выручил Филиппа из трудности.
— Пожени меня, хозяин, на солдатке, — предложил он. — Я ведь не завистливый. Спи с ней, пока не надоест. А надоест — дашь нам на обзаведение хозяйством, уйдем.
Филипп задумался, потирая коленки.
— Так-то так! Жить тебе здесь будет опасно.
— Ничуть, — уверенно возразил Гуляш. — Дело наше, хозяин, обделано чисто. Больше подозренья падет, если я очень уж вскорости отсюда смоюсь. Да я и не собираюсь засиживаться.
Условились так, что после великого поста Григорий и Фимка обвенчаются. А пока она продала свою избу и перешла к Гуляшу. Филипп отвел им под жилье чуланчик.
Воскресенье. Услада с утра залита солнечным светом. На горах ко проталинам теплится на солнце желтая прошлогодняя трава. На верхних улицах села уже кое-где протоптаны первые тропы. В оврагах хлещет последняя подснежная вода. На Волге ночью была первая передвижка льда. Издали кажется, что лед вспахан.
Улицы Услады оживленны. Народ тянется в соседнее село в церковь. Молодежь идет больше для того, чтобы показать наряды. Парни и девушки бойко прыгают через ручьи и лужи. Мужики степенно ставят ногу там, где посуше.
У двора Гордея Конушкина собралась толпа. Богомольцы сворачивают туда н, позабыв о церкви, остаются вместе с другими. Конушкин только что вернулся из города, пригнал четырех лошадей и привез два плуга для артели. Кони, хоть и притомились за дорогу, но по всему видно, что молоды и резвы. Они стоят в ряд, привязанные к плетню. Мужики хлопают лошадей по крутым спинам, осматривают новенькие плуги, поблескивающие заводской смазкой.
— В самой Москве сделаны, — гордо объясняет Конушкин, — на славном Люберецком заводе. К осени обязательно трактор схлопочу.