Ледолом
Шрифт:
— Стой! — крикнул Авива.
Но Федосеич несется прямо на него. В трех шагах сторож волчком бросился Авиве под ноги. Каплин кувыркнулся через старика и покатился под кручу берега. Гурия Федосеич обошел легко: он обманно метнулся круто в сторону, и, когда Гурий бросился вслед за ним, сторож опять выскочил на дорогу в прежнем направлении. Несколько минут он работал без перебоя ногами…
«Теперь ушел!» — радостно подумал Федосеич и на бегу оглянулся.
Братья отстали, но впереди всех мчался незнакомый в круглой шапочке. У сторожа стало сухо во рту; в
— Уйду, уйду! — задыхаясь, прокричал Федосеич.
Но в эту минуту человек сильно размахнулся и запустил в сторожа железной палкой. Федосеич ткнулся в жесткий снег, ободрав до крови лицо. Услышав позади себя тяжелые настигающие шаги и хриплое дыхание, он поднялся было на четвереньки, но преследователь схватил палку, подбежал и, крякнув, ударил сторожа по шее. Старик завизжал, как заяц, и опять ткнулся в снег. Уже лежащего незнакомый еще раз хватил сплеча палкой по сгибам коленок.
— Караул! — истошно завыл сторож. — Убива…
Подскочил Гурий и с разбегу пхнул его носком сапога по зубам. Сторож охнул и захлебнулся кровавой пеной.
— Мешок, мешок!.. — махнул подоспевшим братьям Гурий.
Торопясь и путаясь, они начали натягивать на старика широкий крапивный мешок. Остатком сознания Федосеич понял горький свой конец. Он произнес слабым, но ясным голосом:
— Что вы, как кошку? Или человечью смерть не можете придать?
Тогда человек в кубанке взял железную палку за тонкий конец, а толстым сквозь мешок ударил Федосеича по лицу. В мешке захрипело. Братья рассыпались в разные стороны.
— Гуляш, брось кровенить!
Но он, широко расставив ноги, начал бить палкой сторожа по голове, примериваясь и высоко занося руку. Мешок дергался все слабее. На нем проступили обильные кровяные пятна. При каждом ударе слышался глухой хруст.
Приблизился Гурий, взял мешок за углы и встряхнул его. Потом собрал край мешка в горсть и завязал веревкой.
— Не волоките по снегу, — вяло сказал Гуляш, — несите на весу.
Он шел сзади и заметал капли крови и следы.
Когда спустились к реке, уже начало смеркаться. Гуляш остановился на краю полыньи и, поглядев на небо, равнодушно проговорил:
— Ночью пойдет снег. — Помолчал, что-то вспоминая, и добавил: — Там лапоть его остался, принесите сюда. Тело не всплывет? — спросил он Самона.
— Нет. Мы наши места знаем. Теченьем утащит под лед, а там пусть всплывает.
Они заправили мешок под лед и толкнули. Вслед мешку о край полыньи плеснулась маленькая волна. Потом все начали мыть лица и руки. Гуляш с сожалением поглядел на липкую от крови железную палку и бросил ее в полынью. Самон полез в карман, вынул червонец и отдал Гуляшу:
— Остальное с Филиппа получишь.
—
Гурий заворчал:
— Четвертака хватит.
— Брось торговаться! Я ведь не рядился с вами, сколько верст придется за ним бежать.
Спрятав деньги, Гуляш поглядел на братьев тяжелыми приказывающими глазами:
— Ну, теперь расходись кто куда. В селе чтобы вместе не показываться.
И они разбрелись в разные стороны.
Ночью действительно пошел мокрый, тяжелый снег.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В очередную назначенную субботу Филипп пришел к Фимке. Даже с первого взгляда можно заметить, что Силаев очень изменился за последние немногие дни. Он сильно постарел: еще больше набрякли мешки под глазами, прибавилось седины в бороде и появилось какое-то жалостливое выражение в лице.
— Не хочет Яшка на тебе жениться, — невесело говорит Филипп Фимке, вытирая платком незрячий слезящийся глаз.
— А ты поучи, — советует Фимка.
— Б-бил. Не раз принимался. Обозлился еще хуже.
— Лаской попытай.
— Не дается.
Фимка задумывается, морщит низкий лоб под гладким прямым пробором. Филипп следит за каждым ее движением.
— В-волчица, чего еще надумала?
— Где уж мне с бабьим умом! — по-монашески засмущалась Фимка. И вдруг спросила: — Ты на базар в Стожары не собираешься?
— В Стожары? — тревожно переспросил Филипп. — Нет, незачем мне в Стожары. Дорога туда плохая, распутица…
— Тебе на базар надо съездить, — настойчиво говорит Фимка. — А меня домовничать покличь…
— А что от этого? Не понимаю! Только лошадей зарежу, — сомневается Филипп.
— Я с Яшкой без тебя по-бабьи обойдусь.
Филипп скорбно покачал головой.
— Ох, хитрость! Ох, в-волчица, жадюга! Да что же это такое?.. Я не п-привык шажком ездить…
На другой же день он уехал с овчинами в Стожары на волостной базар.
Фимка осталась в доме Филиппа поглядеть за скотиной, убраться, состряпать. Так и раньше бывало.
Яшка весь день, сонный и ленивый, валялся в овчинной. Гуляша не было: ушел за Волгу на охоту. Под разными предлогами Фимка не раз заходила в овчинную. Но Яшка, не сводя глаз с потолка, лежал на груде овчин.
Пришло время обедать. За столом Яшка не проронил ни слова. Уткнувшись лицом в блюдо, он шумно хлебал щи, не глядя, брал ломоть хлеба, круто солил, откусывал и покряхтывал. Фимка, подавая еду, неслышно ходила от стола к печке. Она иногда присаживалась, но не бралась за ложку, — опустив голову, с легким треском расстегивала и застегивала кнопки на груди кофточки.
Вечером Яшка ушел было на посиделки, но скоро вернулся. Сел за стол с какой-то книжкой, бродил по листам рассеянными глазами, перевертывал страницы и, наконец, сердито бросил книжку на пол, и, будто задремав, откинулся к спинке стула, зажав руки между коленями. Фимка, смиренно опустив голову, старательно вязала чулок. Порою она воровато взглядывала на Яшку.