Ледолом
Шрифт:
— В этот мешок да в Волгу!
К лежащему Емельяну с обломком кола подбежал Пилясов:
— Я сейчас на твоей шкуре покажу, как Федосеича били!
Толпа сжалась теснее, тяжело задышала. Но тут вмешался Суворин, рванул из рук Пилясова кол и отбросил далеко в сторону. А людям он сказал:
— Расходитесь по домам, товарищи! Сосипатров от своей судьбы не уйдет!
Прямо с поля примчался запыхавшийся Самсон. Он не промолвил никому ни слова, стоял в сторонке и выщипывал бороду.
После этого случая наконец-то в Усладе
К Суворину явился товарищ покойного деда Назара Севастьян Пронин.
— Запиши, — показал он, — когда я возвращался из волости, навстречу мне попался Федор Федосеич. А когда я подъезжал к Усладе, то видел, как поодиночке выходили за село братья Каплины…
Суворин вызвал Сергея Парфенова, хозяина колодца, в котором сгиб Окулов.
— Что же, Сергей Никанорыч, — спросил Суворин, — неужели и теперь будешь твердить — ничего не знаю?
— Теперь уж скажу, — ответил Парфенов. — Помню, вставал я в ту ночь к скотине. Видел, как вылез с моего гумна незнакомый человек в круглой шапке, а в колодце кто-то стонал… Испугался я. Никому ничего не сказал.
Заговорил наконец и содержатель пивной, древний старик Вахлай Стаканыч. Он показал о том, как братья Каплины напоили Окулова и куда-то увели его из пивной.
— Только я тут ни при чем, упаси боже! — шепелявил Вахлай.
Другие добавляли, что видели, как по вечерам у Филиппа собирались шептаться зажиточные хозяева, а Яшка в это время стоял под окном и караулил.
Теперь к Суворину усладовцы шли днем и ночью. Многое знали люди. От мира ничего не скроешь. Но говорить до поры до времени боялись…
Через несколько дней Суворин вместе с несколькими понятыми повез в Стожары связанных Каплина, Сосипатрова и кооператора Али Гафарова. На прощанье Петр Петрович говорил с Гасилиным:
— Скрутить мы их могли сразу же. Это не хитро. Сил хватит. Да вот задача… — Суворин глянул на Семена и словно осветил синими своими глазами лицо его. — Ты это на всю жизнь запомни. Народ нужно было расшевелить, поднять, чтобы он рос на этом деле, разбирался.
— Ну, теперь мы во всем разобрались, — весело сказал Гасилин.
— Вот опять не то говоришь, — с досадой возразил Суворин. — Кто помог разобраться? Льдина, случай. А люди-то молчали! А я не успел до этого подойти к ним! Эх, друг — человек добрый! Учиться надо нам с тобой. И ученью конца не видно. Ты собери народ, разъясни, что произошло. Да попроси, чтобы смелее тебя поддерживали. Хорошенько попроси! Дела еще много впереди. Это не последний случай, когда нам помощь понадобится. Ну прощай! Не сердись.
Еще перед отъездом Суворина состоялись похороны Федосеича. Похоронили его всем селом на площади перед сельсоветом, за зеленой оградой, где покоился матрос Рыкунов.
Волга разлилась без конца и края. На правой стороне она уперлась в крутой берег, глухо и упорно бьет о камни и глиняные яры, слева — залилась в бесконечные зеленые леса. Если
С утра дует густой низовой ветер. На середине Волги, на самом стрежне, в мыле и пене пляшут кромешные косматые валы. Мчится под парусом лодка. Ветер туго ложится в полотнище, рвет из рук шкот. Лодка глубоко зарывается носом в пену, волны шипят и лезут через борта. Кажется, что ветер подхватит утлую посудину и вместе с парусом унесет к белоснежным облакам.
Семен непривычен к речной непогоде, нет-нет да и ухватится за борт лодки. От качки и резких бросков у него кружится голова.
Сквозь плеск, шум и грохот валов Анка кричит ему во весь голос:
— Держись! Это тебе не бараны! Здешние барашки побелее. Крепи шкот! Крепчи, чего ждешь!
Анка словно припаяла руки к кормовому веслу, будто вросла в корму. Она чуть закусила губу; глаза у нее блестят; ветер развевает пышные белокурые ее волосы.
— Подбери парус!
Семен послушно выполняет приказания Анки.
К обеду ветер затих. Вдали показался окруженный водой лесистый островок. Лодка на веслах тихо скользит по зеленым сонным заводям. Деревья низко нагнулись над водой и пьют воду пригоршнями листьев. Вот и знакомое щучье озеро, похожее на зеленое стекло, врезанное в овальную рамку высоких крутых берегов. Это — единственная не залитая половодьем возвышенность. Лес здесь так могуч, что кажется — в вершинах деревьев путаются облака. Полая вода влилась в озеро узким глубоким рукавом.
— Стой! — приказывает Анка. — На месте!
Они причаливают лодку, сгружают пожитки. Семен приводит в порядок прошлогоднюю рыбацкую землянку.
Когда солнце красными ресницами коснулось воды, рыбаки варят уху из первого своего улова. Семен подкладывает дрова в костер, пробует уху, смешно оттопыривая губы. Сложив ноги калачиком, Анка кормит грудью ребенка. Пастух тянется к ней взглядом, отворачивается, опять смотрит.
— Семен, — задорно зовет Анка, — иди погляди — глаза у него вылитые мои!
Пастух яростно ворошит палкой костер, так, что дождем сыплются искры. Он выхватывает головешку и со свистом запускает ее далеко в воду.
— Нет, — бормочет Семен, — рыбак я плохой! Пожалуй, лучше в поле уеду.
Анка осторожно укладывает ребенка в корзину и подходит к Семену. Обеими ладонями она прикасается к его щекам и говорит:
— Слушай, я больше не буду тебя дразнить. Он подрастет, ты к нему привыкнешь. Только помни, Семен: если ты хоть раз попрекнешь меня им, — она показывает на ребенка, — мы с тобой пойдем в разные стороны… Осенью мне ехать на курсы бакенщиков. Если попрекнешь, я не вернусь к тебе. Уговорились?