Ледолом
Шрифт:
— Без паники, Гасилин! Натворили глупостей, так постарайтесь исправить. Я, собственно, был готов к тому, что сторож не вернется. Очень уж вы хитро все накрутили. А враг посмеялся над вами. Враг поступил проще. Ты напрасно из Услады сорвался. Вчера я послал к вам верного человека. Суворин ему фамилия. Этот должен разобраться. И думаю, что приедет он сюда не один. С Филиппом, надеюсь, вернется. Не встречал Суворина?.. Значит, разминулись. Ну, раз уж явился сюда — отдыхай, полежи. Ты совсем нездоров, Семен.
— Нет, сейчас же двинусь обратно, — упрямо сказал пастух. — Без меня там
— Доберешься?
— Надо, Евдоким Федорович, добраться. Не бойтесь, не свалюсь.
— Сейчас дам тебе хорошего конягу. Верхом умеешь?
— Смогу.
— Трогай.
За остаток дня и за ночь пастух отмахал обратный конец, едва не погубив лошадь. В дороге хворь он пересилил, хотя валился от усталости и выглядел страшно — бледный, обросший, грязный, с воспаленными глазами.
В сельсовете Семен впервые увидел Суворина и прежде всего удивился его могучему телосложению. На всю Усладу выделялся покойный дед Назар высоченной своей фигурой, а этот — и ростом не меньше, кряжистей, как из железа выкован; должно быть, из пристанских волжских грузчиков вышел или бурлаков. Приезжий сидел за столом напротив Самсона Дерябина, и стол не доходил ему до пояса. Просторная борчатка солдатского сукна с каракулевым серым воротником и чесаные валенки с большими галошами делали Суворина еще массивней. Но голос у него не сильный, какой-то однотонный; словно бы усталый. Зато округлые глаза на грубоватом лобастом лице полны жизни: они то блеснут синеватым обливающим светом, от которого хочется зажмуриться, то еще больше расширятся, притягивая к себе.
Расспросы Суворина, по-видимому, не нравились дяде Хрящу. Он ежился на поскрипывающем табурете и, кажется, начинал сердиться.
— Находились ли при исчезнувшем Федоре Пряхине ценные вещи? — скучновато спросил Суворин, будто отводя только формальность.
Самсон недоверчиво покосился на него, ответил:
— Были… В одном кармане держал вошь на аркане, в другом — блоху на цепи.
Приезжий не обиделся, только заметил:
— Я же вас по долгу спрашиваю, при исполнении обязанностей. Значит, не были?
— Бумагу нашу он нес, — неохотно сказал Дерябин. — Это дороже всякого золота.
Семен вмешался в разговор, начал объяснять, что дело совсем не в ценных вещах, которых у сторожа никак не могло быть, да не они, конечно, интересовали погубителей Федосеича.
— Кто вы будете? — спросил Суворин. — Так, Семен Гасилин, заместитель председателя сельсовета, здешний пастух?.. — Он вынул записную книжку, неторопливо полистал ее, так же неторопливо спрятал в карман. — Товарищ Семен Гасилин, меня сейчас интересует только одна сторона дела, та самая, о которой я спрашиваю. И знаете что, — я ведь вас не вызывал. А уж если явились, то не мешайте, а помогите. Пока что меньше спрашивайте, больше отвечайте. Вы кого-нибудь подозреваете в убийстве Пряхина?
Семен показал ему письмо Федосеича. Суворин долго разбирал славянские титлы, нацарапанные сторожем, потирал лоб.
— Трудно что-либо понять! Поп писал или раскольник какой… Зачем старику было самому напрашиваться на смерть? Странно. Очень странное поведение. И странность эта, прямо
Но бумажку он положил в свою записную книжку и спрятал в карман, потом внимательно посмотрел на Семена, и в синем разлитом блеске его глаз Гасилин увидел и укоризну и осуждение.
Семен не успел ничего больше сказать. Вошла Анка, должно быть заранее вызванная. Суворин тем же невыразительным голосом спросил ее об имени, фамилии, возрасте; ничего не записывая, выслушал показания Анки об угрозах Филиппа и нападениях на нее и вдруг задал вопрос:
— Вы были в близости с Яковом Силаевым?
— Да, — сквозь зубы ответила Анка.
— Он оскорбил вас, ушел… У вас нет к нему или к его отцу личной злобы?..
Анка потемнела и, ни слова больше не промолвив, вышла из Совета. За ней последовал Дерябин.
Суворин не остановил их, даже не поглядел вслед. А Семену рассеянно сказал, занятый какими-то своими мыслями:
— Вы тоже можете быть свободны. Когда вызову, не откажите явиться. Погодите минутку. — Он кивнул на боковую комнатушку. — Разрешите мне тут позаниматься и отдыхать вечерами, а то шумно в общей комнате.
— Располагайтесь, если нравится.
На улице Гасилин догнал своих друзей. Дядя Хрящ возмущенно и страдальчески жаловался:
— Что же это получается, золотые?! Он так ставит допрос, будто мы в чем виноваты. Ну и чудородие приехал!
Семен тоже был обижен, но что-то заставило его возразить Дерябину:
— Он все-таки обходительно говорил… А знаешь, что я думаю?.. — Семен приостановился, осененный догадкой. — Может, он для начала так, по верхам берет.
— Мудрено что-то, не моего ума дело, — проворчал Самсон.
После по Усладе разнесся слух, что приезжий вызывал по очереди братьев Каплиных, Филиппа. Держал каждого чуть ли не по целому дню. Но мер никаких не принял, ограничился только тем, что отобрал у них подписки о невыезде.
Услышав об этом, Семен повеселел, подбодрял Дерябина и Анку:
— А я вам о чем говорил! Лиха беда — быков за рога веревкой обмотать, а там не уйдут. Он, не то что мы, сторонкой подходит.
И Семен ждал, что Суворин вот-вот позовет его. Но прошел день, другой, — приезжий словно забыл о нем. Опять же рассказывали, что Суворин вечерами бродит по селу, заходит к жителям, иногда кое-кого приглашает к себе; но о чем спрашивает — дело тайное. Больше же всего он сидел в Семеновой боковушке, что-то писал и пил чай из огромного сельсоветского чайника.
Однажды Семен не вытерпел, рано утром сам зашел к Суворину. Тот завтракал: ел с хлебом крутое посоленное яйцо, прихлебывал из объемистой жестяной кружки крепко заправленный фруктовым чаем кипяток. Был он теперь в шевиотовой синей гимнастерке, подпоясанной широким командирским ремнем, и запросто подал Семену большущую ладонь, при пожатии несколько раз слегка встряхнул его руку.
— Садись. Меня Петром Петровичем звать. — Он чуть пощелкал по кружке, боясь опрокинуть ее. — Кузнец Порохин сделал. Мастер хороший, а на язык тугой. Очень тугой. Чаю хочешь? У меня еще одна посудина есть. Тоже по мне Порохин смастерил: громадную. Пей! Я иных гостей потчую.