Кладезь бездны
Шрифт:
– Вот оно что, - пробормотал халиф.
– Выходит, Раик ибн Фарух ибн Амир...
– ...предал при первой же возможности, - четко проговорил начальник тайной стражи.
– Люди говорят, что канал Нахраван, что должен соединить Тиджр и каскад озер в холмах, имеет золотое дно. Подряд передали ибн Амиру, как только принц Ибрахим сел на престол халифов в Золотом дворце.
– Так, - отозвался аль-Мамун, нещадно пощипывая бородку.
– Но это не все известия, что я привез для эмира верующих, - тихо проговорил Абу-аль-Хайр.
–
– так же тихо поинтересовался халиф.
– Матушка эмира верующих самовольно покинула назначенное ей место ссылки, а именно замок Хисн-аль-Сакр, месяц назад, - четко отрапортовал Абу-аль-Хайр.
– И где сейчас моя мать, задери ее тысяча дэвов?!
– рявкнул аль-Мамун.
– Изчезла из виду.
– Рассказывают, что халиф Умар ибн Фарис рубил обе руки нерадивым вазирам, - наставительно сообщил Абдаллах.
– Зато из Нишапура пропали жена, наложница и все малолетние дети Тахира ибн аль-Хусайна, - быстро проговорил начальник тайной стражи.
– Куда?
– Похоже, их держат в одном горном ушрусанском селе, принадлежащем родственникам госпожи Мараджил.
В шатре халифа повисла полная тишина.
Ее нарушило шебуршание Имруулькайса, завозившегося в корзине. Кот высунул голову и удивился:
– Это что же? Госпожа Мараджил приказала похитить семью Тахира, чтобы прибрать к рукам его верность и войско? А с кем она, интересно, собирается воевать?
– Хороший вопрос, о джинн, хороший вопрос...
– отозвался аль-Мамун.
– А главное, бесполезный.
Ледяной голос Тарика заставил всех вздрогнуть.
Нерегиль с невозмутимым видом погладил прижавшего уши кота.
Все так же задумчиво пощипывающий бородку аль-Мамун тихо, но внятно сказал:
– Ее жизнь тебе не дозволена, о Тарик.
Нерегиль криво улыбнулся и склонился в почтительном поклоне.
Верблюд тупо смотрел на свои увязшие в грязи ноги. Упавший мул барахтался в коричневой жиже и жалобно фыркал. Серо-желтые горбатые горы презрительно отвернулись от терпящих бедствие - никого, ни единой души на всей широченной долине. Змеились полосы жидкой блестящей грязи, уползая к изломанным пикам на горизонте. Высоченный конус священной горы зайядитов белел в тусклой дали - гора святых, Дена, насмешливо созерцала усилия жалкого каравана. Зайядитской горе незачем жалеть спасающийся бегством харим свергнутого халифа. К тому же увязший, безнадежно увязший в грязи - широкие извивы влаги на дне долины лишь казались плоскими. На деле они обернулись глубокими колеями вязкого месива, уже поглотившими пару вьюков. Грязюка с болотным чваканьем обжимала бока верблюдов. Весенние ливни превратили Старую Хулванскую дорогу в зыбучую глинистую реку.
Блестя мокрыми черными шеями, евнухи наконец-то сдвинули с места верблюда. Носилки качнуло и накренило,
– Мы заночуем вон в той роще, моя госпожа, - почтительно обернулся Мансур.
И ткнул толстым черным пальцем в далекую темную гривку акаций. Дожди не пошли на пользу чахлым деревцам - похоже, те облетали, не успев расцвести, ветер неумолимо гнул и трепал их.
Поморщившись пронизывающему, свистящему сквозняку, Зубейда вдруг поняла, что ей сказал евнух:
– Какая ночевка?!
– вскрикнула она, свешиваясь из носилок.
– Якзан приказал идти, не останавливаясь!
Словно отвечая, верблюд ревнул и провалился в очередную предательскую яму. Мансур затоптался рядом, хлюпая сапогами - человека предательское месиво держало, а нагруженная скотина вязла, как в болоте...
Носилки мотало, Зубейда вцепилась в плетеный бортик так, что побелели костяшки пальцев. Перстни она давно поснимала - хоть это радовало, сейчас бы пальцы кровили из-под колец.
Наконец, животное удалось поднять на ноги. Подковылявший поближе Кафур поднял залитое потом лицо:
– Холодает, госпожа. Да и дождь собирается...
С правой горной стены в долину полого струился туман. Нет, не туман. Туча, темнеющая на глазах туча...
Зябко запахнувшись в старое одеяло, Ситт-Зубейда стиснула зубы: Старая Хулванская дорога. Будь она проклята, эта Старая Хулванская дорога. И будь проклят Якзан, упрямый желтоглазый сумеречник, потребовавший идти по Старой Хулванской дороге. Мол, по ней никто не ходит и меньше риска навести погоню. Да не будет тебе милости от Всевышнего, о Якзан! По этой дороге никто не ходит, ибо она давно перестала быть дорогой! Не нужны нам карван-сараи, но дорога! Выбитая дорога! Она тоже отсутствует, да покарает тебя Всевышний, о враг веры!
Носилки в очередной раз мотнуло, поясницу неудачно повело и тряхнуло, Зубейда задохнулась от боли между плечами - да помилует меня Всевышний, как скверно, только этой хвори мне не хватало...
Истошный крик позади каравана враз заставил ее забыть о кривом и больном позвоночнике.
– Пого-ооо-ня! Погоня! Спасайтесь, о женщины! Спасайтесь, за нами гонятся!
Кряхтя, Зубейда повернулась и, раздернув тяжелые от влаги занавески, всмотрелась в пасмурный мокрый пейзаж, тянувшийся у них за спиной.
По подсохшим полосам земли гнали всадники. Быстро гнали. Легкие лошади споро несли их к цели и не проваливались. Они ведь не тащили груза вьюков. Ашшаритская лошадь славится своим малым весом и умением находить дорогу среди песков, камней и грязи. Даже на скаку. На полном скаку.
Всадники быстро приближались. Зубейда видела их знамя - пурпурное. Пурпурное знамя подлого предателя Ибрахима аль-Махди. Враги.
Разбрызгивая из-под копыт грязь, подскакал только что проклятый ей Якзан: