Кладезь бездны
Шрифт:
– Хафс?..
Комок шерсти поднял ушки и развернулся в серого кота:
– Во имя Всевышнего, дядя. Были бы на мне штаны, я, клянусь Хварной, наделал бы в платье... Он всегда такой, этот ваш Тарег?..
– Нет, Хафс, не всегда. Иногда у него случаются приступы ярости, и тогда ему лучше не попадаться под горячую руку.
– Ааааа?..
– Ах, это? Это он еще добрый...
– Во имя Милостивого! Клянусь священным огнем!..
– заужасался серый джинн.
В ответ на это Имруулькайс брякнулся на нагретые доски и блаженно потянулся:
– Ты бы
– Чево?..
– Реши, чем клясться, толстый дурак. А то как-то неудобно перед пророком Ахура-Маздой получается. Да и перед Всевышним тоже неудобно. Вот понадобится тебе помощь, Ахура-Мазда подумает, что ты следуешь вере Али, а Всевышний - что ты огнепоклонник. И сгинешь ты, толстый мой родственник, ни за что, и даже медного фельса не дадут за твою враз похудевшую душу...
– Ааааа... гула...
– Ну, положим, гулы здесь есть, но чтоб их увидеть, о Хафс, необходимо выйти в более безлюдное место, чем...
– Гула, дядя...
– Да хватит дрожать, трусливое толстое рыло, я же сказал...
– Гула!!! Сюда идет гула!!!
– Как?!
В одно мгновение Имруулькайс оказался на всех четырех лапах и с вытянутым вверх напряженным хвостом.
– Ох ты ж помет Варагн и тысячи аждахаков...
Племянник джинна не стал возмущаться кощунственной божбой и насмешками дяди. С мягким стуком он рухнул на доски террасы и потерял сознание.
Через двор, размашистым шагом, улыбаясь клыкастым ртом, метя подолом и звеня монистами, шла гула. Игривым жестом поправив бахромчатый платок на голове, она подбоченилась и крикнула:
– Здравствуй, начальствующий, как бы тебя ни звали! А подай мне на ручку, мой серебряный, я тебе привезла известия о важном деле и длинной дороге Тахира ибн аль-Хусайна!
От нее шарахнулись - врассыпную. В пустом круге остались лишь гула и Тарег.
– Ну здравствуй, Варуна, - ровным голосом сказал нерегиль.
Увидев, кто перед ней, гула упала на колени и уткнулась лицом в землю.
– Разрешаю поднять глаза и смотреть на меня, - негромко проговорил Тарег.
– Я нашла Тахира, о Страж, - задрав кверху звенящую монетами голову, почтительно сказала гула.
– А Элбег ибн Джарир нашел Меамори. Будешь должна ему и его людям.
Смуглая кудрявая женщина в ярком платье вскинула руки в благословляющем жесте и снова поцеловала землю перед Тарегом:
– Да буду я жертвой за тебя, о Страж. Я буду должна человекам из названных.
– Свидетельствую твой долг, о женщина, - благосклонно кивнул нерегиль.
И протянул гуле правую руку. Та еще раз поцеловала перед ним землю, благоговейно облобызала ладонь Тарега и прислонилась к ней лбом.
– Разрешаю подняться и говорить со мной, - спокойно проговорил нерегиль.
Гула рассыпалась в благодарностях и снова припала к его ногам.
Имруулькайс видел, что выражение лица у Тарега такое же, как во время разговора с джунгаром. Бесстрастное, разве что чуть презрительное.
Как у богов и ангелов из холодной, ветреной тьмы.
Вертя в руках чашку с кумысом, Элбег, сын Джарир-хана, довольно скалился. В походе вместе с ашшаритским именем он сбросил и ашшаритскую внешность: в грязном веселом степняке никто бы не узнал степенного юношу Убайдаллаха ибн Джарира, посещавшего собрания в Пятничной мечети Харата. Куда девался воспитанный молодой человек в биште из тонкой шерсти и мягких туфлях, поэт и завсегдатай веселых домов? На войлоках сидел бритый, со свисающим на ухо потным чубом джунгар в видавшей виды стеганке, на запястье болтается плеть в ременной петле, в ухе - серьга, а в красных обветренных пальцах с черными ногтями - деревянная царапаная чашка с кобыльим молоком.
– Вот чего ты ржешь во все зубы? Пей-пей, Повелитель жалует, - прошептал ему под локоть старый Толуй.
Толуй ходил в походы еще с отцом Элбега, а уж дед Толуя, да будут довольны им Тенгри и Всевышний, брал хорасанские города под знаменем самого Повелителя. Рассказы деда старый воин помнил хорошо - от них попеременно хотелось то до ветру из юрты выбежать, потому как становилось до усрачки страшно, то вскочить на молодого коня и погнать в степь и там сносить головы - цветущих алых маков или людей, все равно. А потом прижимать на кошме молодую горячую пленницу. Прямо как дед. Тот пригнал из хорасанского похода целый табун коней, стадо овец и толпу рабов обоего пола. Толуй еще застал пару старух, годных только скрести шкуры, на которых показывали и говорили: вот их после осады Нишапура дед выменял на мешочек перца, до того дешевы стали рабы.
Видимо, именно память о дедовых рассказах - в особенности, тех, после которых хотелось бежать до ветру - заставляла Толуя мяться и кукожиться от страха в присутствии Повелителя. Элбегова же память явно не хранила в себе ничего подобного - и тот знай себе хихикал, поплескивая кумысом, скалил белые зубы и то и дело протирал потную бритую голову рукавом - весеннее солнце изрядно припекало, но Элбег, как настоящий джунгар, и не думал сбрасывать свою ватную стеганку.
Повелитель, меж тем, полулежал на подушках и вяло пригубливал чашку с рисовым ханьским вином. Кумыса, как известно, Повелитель не пил - почему, неизвестно, а Всевышний знает лучше. Рядом с ним на подушке залегал черный кот-джинн, и почему-то казался уменьшенной копией господина нерегиля. Наверное, оттого, что тот облачен был в черный халифский кафтан и глядел такими же удлиненными, большими, кошачьими глазами - прямо как в рассказах Толуева деда.
– И вправду, что ты смеешься?
– поморщился Повелитель в свою полную чашку.
И сердито выплеснул ее на ковер - не понравилось, видно.
– Я ж с чего смеюсь, сейид!
– отхлебнул кумыса довольный Элбег.
– Я с ашшаритов смеюсь!
– Да-аа?..
– Жадные они - вот с чего я смеюсь! Если б не ашшаритская жадность, сейид, не нашел бы я господина Меамори, хе-хе, вот я и смеюсь...
– Ну говори, говори...
– А что тут скажешь, сейид?
– и Элбег снова хлебнул из чашки, проливая на грудь.
– Тахир приказал Меамори с Иэмасой взять под стражу, так?