Кладезь бездны
Шрифт:
– Ох ты ж, сейид, прощенья прошу, я забыл совсем!
– вскинулся Элбег.
– Бродил тут все один такой долговязый в ашшаритской одежде, шнырял и глазами зыркал.
– И что?
– сморщился нерегиль.
– С каких это пор тебе нужно мое разрешение на то, чтобы повесить шпиона?
– Да он все брыкался и орал, что очень желает видеть халифа!
– захихикал Элбег.
– Вообразите, сейид, эта голодранская срань - желает видеть - халифа! Га-га-га-ааа!!!
И джунгары опять повалились друг на друга в приступе хохота.
Кот опять приоткрыл один глаз:
–
Нерегиль слабо улыбнулся и сказал:
– Ну что ж, пойдем посмотрим на твоего шнырька, о Элбег...
– Сейид, да давайте мы его сюда приволочем!..
Но Тарег уже откидывал полотнище на выходе из шатра.
Поспевая следом, Элбег пропыхтел:
– Мы его к коновязи привязали, сейид!
Острожно ступая между конскими яблоками, нерегиль подошел к длинной жерди, у которой топали копытами и мотали мордами привязанные лошади. Кроме лошадей, к жерди за локти был привязан грязный человек в драном халате. Сплюнув кровью с разбитых губ, тот поднял украшенное кровоподтеками лицо и прищурил подбитый, заплывающий синим глаз:
– А вы злопамятны, господин нерегиль.
Тарег холодно улыбнулся, заложил руки за спину и несколько раз перекатился с пятки на носок. И наконец ответил:
– Нет, не злопамятен. Если б я был злопамятен, я бы приказал распять всех ваших людей. Однако их всего лишь посадили под замок. Заметьте - даже не в подвале.
Привязанный человек снова пустил кровавую слюну с распухших губ. И сделал попытку криво улыбнуться.
– Кто это, сейид?
– тихо поинтересовался из-за плеча нерегиля Элбег.
– Перед тобой Абу аль-Хайр ибн Сакиб. Вазир барида, начальник тайной стражи, тень за троном и прочая, прочая, прочая, - серьезно проговорил Тарег.
И, уже поворачиваясь спиной, небрежно приказал:
– Да отвяжите его, в конце концов. И да, Аривара!
– Я здесь, Тарег-сама, - мурлыкнул словно из ниоткуда возникший аураннец.
– Выпусти из сарая его шпиков.
– Слушаюсь!
Приобернувшись, нерегиль посмотрел на висящего на коновязи человека и насмешливо проговорил:
– Хотя, по правде говоря, я бы на твоем месте их прогнал, о ибн Сакиб. Из них никудышные агенты, поверь мне.
И, развернувшись, пошел прочь, мурлыча под нос песенку - видимо, на своем родном языке.
Опытный глаз тут же бы заметил, что халифский шатер разбивали неумелые руки.
Занавеси криво наброшены на палисандровые балки, полотнища внутренних шелковых пологов задрапированы неровными складками, а кое-где попросту смяты. Жилую половину отделяет деревянная решетка, а на золоченые клетки ее плетения не навешено ни единого ковра.
По правде говоря, увидев ковры, любой евнух-управитель всплеснул бы руками от ужаса и ринулся бы распекать слуг: разве это ковры, вскричал бы он! Это бедствие из бедствий!
А поскольку шатер ставили, конечно, джунгары, то на ханское место поверх харасанских багрово-синих бесценных ковров они настелили белый войлок. Точнее, войлок этот
Впрочем, степняков это не смущало.
Халифа тоже.
Поскольку свита разбежалась - или была увезена Тахиром, теперь уже не дознаться - аль-Мамун сам наливал себе в чашку воду, разбавленную вином. На разбавлении вином настоял Тарик - хотя чем ему не понравилась вода из местной речки, непонятно, в Тиджре она и вовсе гнилая на вкус и бурая, и ничего, люди пьют и нахваливают.
Кстати, поднос, на котором стояла чашка, вовсе не был полагающимся дворцовым покоям чеканным шараби. И кувшин не мог похвастаться званием высокого хрустального хурдази - простая глиняная посудина, даже с отбитым горлышком.
На грязноватом войлоке диковато смотрелась здоровенная шитая золотом зеленая подушка - видимо, джунгары поперли ее из какого-то дворца в аль-Хаджаре, позарившись на размер и длину бахромы.
На этой-то подушке аль-Мамун и сидел, напоминая самому себе купца из сказок "Тысячи и одной ночи": потерпел кораблекрушение и вот, разложив вокруг вещи и товары, что удалось выловить из воды среди обломков, подсчитывает убытки.
Утешало лишь то, что вазир барида выглядел более скверно. Ссадины на скулах ему промыли отваром ивовой коры, и они малость подсохли, но синевато-фиолетовую припухлость под глазом убрать не удалось - ее лишь припудрили бобовой мукой.
На Абу-аль-Хайре болтался кафтан - с чужого плеча, ибо рукава и полы явно рассчитывались на малорослого человека, и ибн Сакиб гляделся сущим школьником-переростком: словно мальчик вытянулся за лето, а мать по недосмотру не успела перешить отцовское платье.
– Какой злой ифрит надоумил тебя искать нас в этом проклятом крае?
– морщась и перебирая новые четки, поинтересовался аль-Мамун.
– Твое место - в столице, твой хлеб - известия для нас!
– О эмир верующих!
– почтительно поклонился вазир.
– Те четверо, что прибыли со мной, - единственные из служителей барида, что сохранили мне верность.
– Вот как...
– пробормотал аль-Мамун, пытаясь не пустить растерянность на лицо.
– Глава тайной стражи столицы присягнул изменнику Ибрахиму аль-Махди, - тихо добавил Абу-аль-Хайр.
– Я едва спасся от собственных агентов, о мой халиф. И решил искать тебя - чтобы узнать истину о твоем положении из первых рук.
– Ибрахим аль-Махди - такой же интриган, как я - зайядитский святой, - строго сказал аль-Мамун.
– Кто стоит за моим дядей?
Вазир барида осторожно потрогал набухшее синим подглазье и ответил:
– Амириды.
– А им-то чего не хватало?!
– взорвался аль-Мамун.
– В последний год все подряды на строительство и ремонт каналов ушли родственникам Великой госпожи, - монотонно отчитался ибн Сакиб.
– На севере, о мой халиф, давно поговаривают: аш-Шарийа правят из Нишапура. В прошлом году на большом приеме главный вазир жаловался, что хорасанцы захватили власть в стране. Он напился, конечно, но сказал следующее: "Ради таких прибылей я готов стать огнепоклонником".