Кладезь бездны
Шрифт:
– Спешивайтесь, - спокойно приказал сумеречник.
– Спешивайтесь, берите детей и бегите к роще. Мы их задержим...
Зубейда заглянула в желтые совиные глаза. В них не было страха.
– ...сколько сможем, - так же спокойно договорил Якзан.
– Спешивайтесь, моя госпожа. И постарайтесь успокоить... остальных.
Лаонец был прав. Погибать среди голосящих и верещащих тупых девок не хотелось. Умирать - так с достоинством. Но с первыми же криками, предупредившими об опасности, караван превратился в орущую на разные голоса, причитающую толпу.
Опираясь на руку Кафура, Зубейда полезла из носилок. Занося ногу, потом другую, стиснула зубы. Вступила поясница. В голове мелькнуло - что ж, хотя бы боль закончится и не будет посещать ее более.
Пурпурное знамя все приближалось. Под неярким облачным небом посверкивали острия копий.
– Матушка! Матушка! Что с нами бу-уууде-еееет!
Оскальзываясь на мягкой глине, к ней шлепала Буран. Краска - она еще и накраситься умудрилась, дурища - потекла, и жена аль-Мамуна размазывала сурьму вокруг разом ставших огромными глаз. Мокрые, облипшие грязью полы абайи путали ей ноги, черные края платка парусили под ветром.
– Что с нами бу-ууудееет...
Буран запуталась в полах накидки и упала на четвереньки в грязь. Мимо ходко, брызгаясь из-под копыт, проскакали всадники их эскорта. Весь эскадрон. Все четырнадцать гвардейцев. Семеро бедуинов из числа вольноотпущенников Зубейды, четверо парсов, трое сумеречников.
– За нами сотня, не меньше, - тихо, словно отвечая на ее мысли, отозвался Кафур.
Зиндж грустно скосил на госпожу заплывшие, красные от недосыпа глаза. Зубейда посмотрела на большую - парадную, в ножнах под серебряной оковкой - джамбию у него на поясе. И снова посмотрела евнуху в лицо.
Тот растянул серые от холода губы в печальной улыбке:
– Будет исполнено, моя госпожа.
– Меня убьют одной из первых, - вполголоса уточнила Зубейда.
– Не дай детям умереть мучительной смертью. Попроси, чтобы тебе разрешили убить их собственноручно.
– Да, хозяйка, - покивал грязной чалмой Кафур.
Глупая, подвывающая Буран все еще ворочалась в грязи. Мимо нее бежали кричащие, кудахчущие, как куры, невольницы с узлами в руках. Мерзавки бросили госпожу. Дурочки надеялись на поживу. Думали, что их пощадят. Зря. Преследователи не будут считать месяцы и годы отсутствия халифа в хариме. Они убьют всех - на всякий случай.
С трудом выдирая из жижи туфли, Зубейда грузно подошла к невестке. И подала руку:
– Встань, о женщина.
Та тупо, все так же на четвереньках, мотала головой и бормотала:
– Всевышний, помилуй нас, ооо...
Где-то она, Зубейда, все это уже видела. Грязь, мокрые черные абайи, сгущающаяся темень. И женское утробное подвывание:
– Всевышний, настали последние времена, оооо...
Ледяной конус Дены на горизонте отрешенно взирал на происходящее. Горбыли гор по сторонам долины затягивал сумрак.
– Поднимись, Буран, - жестко сказала Ситт-Зубейда.
И с силой потянула невестку за рукав:
– Поднимись. Якзан приказал ждать его в роще.
Та завытиралась, завсхлипывала, и поднялась
– В... роще?..
– Все будет хорошо, - тихо сказала Зубейда.
И повела ее к волнующимся под ветром акациям.
За ними Кафур, намертво зажав в кулаках рвущиеся запястья, вел мальчиков. Аббас и Марван протестующе вопили, пытаясь выпростаться из железной хватки зинджа, и тот досадливо морщился. Надо же, одному восемь, другому шесть, а какие сильные. Из них получились бы хорошие правители.
Посмотрев через плечо, Зубейда прищурилась: отряд под вражеским знаменем стремительно приближался.
– Мансур, возьми за руку Марвана, - спокойно приказала она евнуху.
Тот перехватил рвущегося мальчишку и бесцеременно потащил за собой. Охая и ахая, за ними семенила старая Зайнаб-кормилица.
Сзади нагнали торопливые, плюхающие, грузные шаги:
– О моя госпожа! О моя госпожа!
Зубейда обернулась:
– Да, Тумал.
Кахрамана, задыхаясь, подшлепала ближе:
– Эти скверные принялись расхищать ларцы и узлы с платьями, я...
– Забудь о платьях и ларцах, о Тумал, - спокойно сказала Зубейда.
Буран мокрым тюком повисла на ее руке и заскулила. Управительница смотрела Зубейде прямо в глаза - долго. Потом вздохнула и пожала толстыми плечами - как ни странно, без страха или отчаяния. И спокойно сказала:
– Воистину, человек несомненно бессилен.
И повернулась к пыхтящему, волочащему мальчишку Мансуру:
– Поможешь мне?
Зубейда подняла бровь.
– Я отвозила в Ракку ту брюхатую певичку, - рассудительно пояснила кахрамана.
– Пытать будут, чтоб дознаться, где она. А я не хочу ее выдавать. Пусть уж живет, дура блудная...
Ситт-Зубейда кивнула - и управительнице, и Мансуру. Тот кивнул в ответ.
В ужасе разглядывающая их лица Буран завыла собакой:
– Не хочуу-уууу!... не хочу-ууууу!..
Кахрамана со вздохом подватила ее под локоть и поволокла вперед.
Зубейда подхватила полы абайи и пошлепала за ними.
За спиной раздались крики, грохот дерева и звон стали. Видимо, сшиблись отряды.
Зубейда не обернулась.
Она шла к роще.
Для разнообразия, эта полоса жидкой грязи оказалась действительно речушкой с твердым галечным дном. Скрытые потоками коричневой воды окатыши зацокали под копытами коней, и те тут же принялись оступаться, метя брызгами и кружа, кружа друг вокруг друга.
Охотиться за женщинами послали берберов-танджи - те и на улицах столицы щеголяли пурпурными обвязками на чалмах и богатыми халатами. Размахивающие дротиками всадники скалили белые-белые зубы и верещали по-своему. Иорвет заметил клеймо на запястье вожака - принц Ибрахим аль-Махди скрупулезно метил телохранителей и их семьи ради учета собственности. Затканная узорами ткань дорогих одежд расходилась на груди, показывая густой волос - берберы, как обычно, поехали на драку в халатах на голое тело.