Кладезь бездны
Шрифт:
Вдруг отовсюду заорали:
– Тарик! Тарик! Благословение Всевышнему - Тарик идет нам на помощь!!!..
Что там происходило в сплошной пылюке, Абид не видел - хотя они с теткой, конечно, побежали вперед, размахивая палками. Впереди слитно грохотало - и вдруг рев и лошадиный визг поднялись такие, что под куфией шевелились волосы. Видно, сшиблись конные отряды.
Уже потом ему рассказали, что нерегиль подоспел со своими джунгарами на помощь тютелька в тютельку, да как хитро придумал: господин Меамори с тысячью всадников ударил во фланг дерущейся
А тогда Абид убежал недалеко - пропустил удар булавой по башке, хорошо, что скользящий, череп остался цел, упал и лежал без сознания, пока его не подобрала все та же сердобольная толстая тетка.
Саюри деликатно шебуршилась за спиной, поправляя изогнутую загогулину шнура на проволоке - по новой моде такие должны были торчать подобно стрекозиным крыльям из-под длинной петли волос на затылке. Ну и, конечно, поверх сложного сооружения из прядей возвышался гребень-диадема с десятком жемчужин.
Майеса пыталась сопротивляться - мол, Тарег-сама предпочитает ее видеть с длинными распущенными волосами. Но служанка осталась непреклонной: четвертый месяц со дня свадьбы. Праздник. Надо приодеться.
Стараясь особо не шевелить головой - а вдруг все свалится, Майеса скосила глаза на завязанные бантом шнуры на груди. Кисточки вроде свисали ровно.
Саюри прошептала благословения и подвинула под локоть столик с фарфоровой бутылочкой вина и двумя плоскими чашками.
За пологом мягко протопотала Айко.
И тут же упала на колени в приветствии:
– Сюда идет Тарег-сама, моя госпожа.
Майеса важно наклонила голову.
На глаза опять набежали предательские слезы. После боя тянуло запястье - неудачно ударила, вывернула. А самое страшное - с вечера стало болеть внизу живота. Скачка не пошла на пользу малышу. Тамийа-химэ сидела над ней, читая положенные заклинания, очень долго. Майеса лежала с целебным рисовым шаром на животе и старалась успокоиться.
– Оставьте меня, - попрощалась она со служанками небрежным кивком.
Те отдали глубокий почтительный поклон и вышли из шатра.
Княгиня, конечно, сурово выговорила ей за неразумие. "Вы, Майеса-доно, супруга воина, и должны исполнять долг замужней женщины: будучи в тягости, оберегать ребенка. А не доставлять супругу лишних хлопот. У воина в походе и так есть о чем подумать. Страшно представить, что бы мог сказать Тарег-сама, если бы случилось самое худшее и произошел выкидыш".
Но Майеса не смогла усидеть в лагере. Узнав, что враги прорвались к самому рву, схватила рубящее копье и помчалась в гущу боя. Сражение выдалось прекрасным. Если бы не недомогание, она бы вовсе ни о чем не жалела. Тамийа-химэ проявила любезность и велела отослать господину Меамори шкатулку с
Отнести шкатулку вызвалась, кстати, дама Амоэ. Прикрывая улыбку веером, сказала, что теперь она должница молодой принцессы. Ах, какое крупное, свежее сердце лежало среди листочков тончайшей рисовой бумаги - но увы, Тамийа-химэ права. Супругу не понравилось бы, если бы Майеса его съела. У нерегилей все-таки очень странные военные обычаи. Никаких трофеев, кроме оружия и знамен - даже голов они не брали. Странное, удивительное племя. Впрочем, на западе, как рассказывали, никто и не слыхивал о правилах хорошего тона и утонченных удовольствиях Ауранна, - сущие варвары.
И Майеса вздохнула: что ж, такова доля изгнанницы. И жены чужеземца.
Увидев, как откидывается полог шатра, она склонила звенящую высокую прическу и, упершись кончиками пальцев в циновку, мурлыкнула:
– Я так беспокоилась за вас, Тарег-сама...
В здешней плохой земле ореол князя не раскидывался легендарными золотыми крыльями - но все равно, сиял так ярко, переливался столь дивными оттенками рыжей осенней кипени, что сердце бедной девушки упало, замерло - и сильно-сильно забилось в восхищении.
Ах, красавец...
Девчонка-управительница металась вокруг аль-Мамуна, как кошка:
– Какая радость! Эмир верующих почтил нас своим приходом!
В шатре чадила огромная свеча с ароматом амбры. Абдаллах почувствовал, что еще чуть-чуть - и он потеряет сознание прямо на этих походных коврах. Воздух уходил из легких с каждым вздохом - вместо того, чтобы прибывать.
– Убери это, во имя Всевышнего, о Шаадийа, - просипел он, почти разрывая ворот кафтана.
– Убери это, не надо роскоши, я хочу вздохнуть.
Кахрамана коротко, понимающе взглянула, подхватила поднос с толстенной свечой-дубиной и скользнула вон.
Едва сев, Абдаллах почувствовал ласковое прикосновение - сзади принялись разминать плечи. Оттуда дышало розой и свежестью. Массирующая усталую спину девушка приглашающе зашептала:
– Эмир верующих воистину не должен приходить без предупреждения... Госпожа не приготовилась для вас... А наш господин нуждается в отдыхе...
Аль-Мамун дернулся и повел плечами, сбрасывая чужие пальцы.
Резко встал.
Та, за спиной, вскрикнула было, но осеклась. Змеюки, как друг друга еще не пережалили и зубищами не поперекусывали. Что-то они от него скрывают. Что-то скрывают - и Шаадийа мечется, в глаза не смотрит, и рабыни змейски нашептывают.
Абдаллах шагнул к выходу из шатра и отбросил полог.
Нум он услышал раньше, чем увидел. Пьяным, заплетающимся языком она громко, старательно выговаривала:
– А сс-скажжи ему - н-неготовая я... иип!
Так, до икоты допилась моя красавица.