Кладезь бездны
Шрифт:
Мда, Афли. Хорошо на ней нажился этот хитрый скопец. Она положила перед ним кажаную сумку с тысячью динаров. А евнух все сидел и улыбался - уклончиво. И тогда она сняла с себя браслет - а он, невозмутимый, поднял подол рубахи: клади, мол, сюда. Она кинула браслет ему на колени. А он все не отпускал края ткани. Тогда она сняла все браслеты с правой руки, потом браслеты с левой руки. Потом ожерелья. Потом налобную повязку с динарами. Потом ножные браслеты. Последними она положила евнуху в подол расшитые жемчугом туфли. И только тогда Афли поклонился и ушел. Выдав ей свидетельство об иштибра и рекомендации - поддельные, конечно. Ну и копию купчей, в которой она значилась как "Хинд, двадцати трех
– Ты ешь, ешь.
– Ага...
– Слушай, а может... ты это... и вправду... того... Ну, как Арва...
– Тьфу на тебя!
– А чего тьфу-то сразу?
– С одного раза?
Мда, с этим одним разом пришлось покрутиться. Ее и других женщин привезли в Абадан - форт в устье реки, в половине фарсаха от Басры. Шаадийа шептала: "Скажи, что у тебя месячные. Скажи, что у тебя месячные!". Но ее что-то разобрало - злость, наверное. "Нет", ответила она. "Пусть приходит". Раз ему так приспичило, в конце-то концов. Комнатки им отвели крошечные и, конечно, внутренние. Лампу Шаадийа оставила только в своей - ну как в своей, они там впятером спали, вместе с остальными невольницами. Так что аль-Мамун прошел к ней в полной темноте. И поступил, как поступает мужчина, у которого голова занята делами, и весь он недоволен, и плохо ему и тяжко на душе, а женщина ему нужна, чтоб молчала и вся вздрагивала между бедер. Он поставил ее на четвереньки и занимался так долго, что потом болели спина и ладони, которые то и дело съезжали по ковру. На прощанье сказал: "Мне понравилось, что ты такая неразговорчивая. И двигаешься хорошо". И одобрительно похлопал по заднице. Добавил: "Да, теперь я понимаю брата, который любил пробовать новых женщин. Жена, наложница - все это приедается. А вот чужое тело - другое дело". И еще раз хлопнул по ягодице. На прощанье она молча поцеловала ему руку через рукав. Тем более, что ему, оказывается, нравятся неразговорчивые...
– А что, у Арвы с двух получилось...
– снова боднула ее бренчащим лбом кахрамана.
– Отстань, о Шаадийа. У меня, похоже, месячные начина-ааются-ааааа...
– Вот же ж напасть нам от Всевышнего, - грустно сказала управительница.
– Это мне наказание за обма-аан... Зачем я подделала бумаги? Зачем не послушалась Абдаллаха и не поехала в столицу? О Всевышний, что он со мной сделает, когда все узнаа-ает... Ой, теперь живот боли-ииит...
И Нум, охнув, завалилась на подушки.
– ...У верблю-ууда - четыре ноги, - тихо напевал Абид, крадясь среди тупо жующих скотин.
Верблюды ожидали, пока их навьючат.
– Позади у него - короткий хвост...
Тут Абид замер.
От страха - вдруг застукают. Ну и от восхищения тоже.
И, присев на корточки, стал любоваться на дивную картину, открывавшуюся из-под брюха верблюда.
На роскошных многоцветных коврах сидели красавицы, стан которых подобен букве алиф, а брови - хвостам соболя. И были они словно палтус в водоеме, и динар в серебряной миске. Шелковые синие шали с золотой бахромой украшали их, и зеленые платья с тугим лифом, а лица их едва прикрывали прозрачные платки.
Дивное собрание ожидали великолепные верблюдицы, и каждая несла роскошные носилки из дорогих тканей и парчи. Подобные джинниям, и сумеречницам, и купальщицам в водоеме девушки звенели браслетами и с журчащим смехом передавали друг другу серебряные блюда с фруктами, пилавом и другими дивными яствами.
Абид тут же вспомнил, что провел четыре дня не жрамши и прячась по трюмам, и в животе у него заурчало.
И тут вдалеке заорали:
–
От беготни и мчащихся коней поднялась кромешная пыль. Звон железа и топот нарастали. Абид ухватился за повод попытавшегося уплестись верблюда и потянул вниз большеглазую пушистую башку.
Орали уже который раз - и только единожды показались эти самые карматы. Всадники покрутились на покрытых редким кустарником всхолмьях, дали залп из луков - и дунули прочь. А чё им было делать - вокруг муравейного лагеря строем стояли куфанцы со щитами, и всякие стрелы тем куфанцам были вовсе нипочем.
А так все больше лошадей перегоняли в ложбинки всякие, попастись, а дурни из прислуги в штаны клали и орали с дикого перепугу.
Пыль оседала, верблюд успокоился и перестал мотать туда-сюда башкой. Теперь юноша ясно видел приближающуюся кавалькаду. Ух ты, и впрямь было на что посмотреть.
Джунгары из Движущейся гвардии рысили ровным строем по трое, одинаково приподнимаясь в стременах. Верх их панцирей брякал железными пластинами, а низ составляли пластины кожаные, с чеканными золотыми солнцами по краю. Под панцирь полагалась желтая кожаная рубаха с коротким рукавом, не скрывавшая роскошного кафтана из синего набивного шелка. А шлемы с наносниками, украшенные двумя перьями фазана на манер грозных рогов орикса! А кольчужные капюшоны! А изогнутые сабли и кожаные колчаны под снаряженные тугие луки! А прочные сапоги желтой же кожи! А нагрудники прекрасных гнедых коней, все брякающие золотыми подвесками!
Абид прослезился и почувствовал себя оборванцем. Страшно сказать, что он смог бы сделать на сорок дирхам в месяц - но о счастье попасть в Мутахаррик тулайа бедуинскому юноше вроде него и мечтать не приходилось.
Обернувшись к маджлису красавиц, Абид снова ахнул: пока он боролся с верблюдом, на коврах расцвело новое диво!
Нет, конечно, он слышал рассказы про женщин Сумерек: они не прикрывают лица, говорили старые шейхи, и носят мужскую одежду, когда сражаются. Непокрытые волосы - золото, кожа - как белое молоко лучшей верблюдицы. Груди их - холмы песка, а бедра подобны харранским таблицам. Вошедший к сумеречнице уже не посмотрит на смертных женщин - соитие с ними до того сладостно, что мужчина забывает имя матери. Рассказывали, что у прапрадеда Абида среди жен была одна сумеречная. Впрочем, про того же прапрадеда рассказывали, что он поймал в песках джиннию, и какую джиннию - гулу, и тоже взял в жены. А поскольку у пращура от смертных жен родилось тридцать сыновей, а от волшебных - ни одного, похоже, вкуса к обычным женщинам лаонка ему не перебила.
Но, видно, сейчас на берег высадились сумеречницы иной породы: они тоже не носили головного платка и распускали волосы до пят - но кудри их были черны, как ночь. Длинные одежды слепили глаза яркостью, а рукава свисали чуть ли не до земли.
А из-за широких поясов торчали рукояти мечей. Один справа, другой слева. Похоже, эти сумеречницы тоже умели сражаться как мужчины.
Главная из них - женщину устраивали и усаживали дольше всех, расправляя рукава и подсовывая подушки - села рядом с госпожой всех красавиц.
Абиду приходилось уже слышать, что для эмира верующих приобретена девушка умопомрачающей красоты, образованности и обходительности, и теперь он не сомневался, что на ковре в окружении невольниц сидит сама госпожа Хинд. Впрочем, госпожа не сидела, а вовсе даже и полулежала, опираясь на локоть, а над ней колыхались опахала из страусовых перьев.
От сладостного созерцания Абида отвлек острый укол между лопаток. От неожиданности и страха бедуин упал носом в землю.
Растянувшись мордой в ползучую травку, юноша услышал над собой нечеловеческий голос: