Кладезь бездны
Шрифт:
– Возмещение! Да, возмещение! Отдай коня!
– Отдам коня!
Ибн Хамдан поднял вверх ладонь и крикнул еще громче:
– Клянусь Именем "Подающий жизнь"! Я отдам коня в возмещение за оскорбление!
Недовольно ворча и поправляя ремни щитов, гафири развернули коней и закрутились, ища места в гомонящих шеренгах всадников.
Через некоторое время бедуины сумели образовать неровный, но отчетливый строй глубиной в шесть рядов.
Абу-аль-Хайджа обернулся к противоположному краю ристалища. Его всадники вытянулись, почитай, во всю длину арены. Впрочем, ширина была тоже немалой - шестьдесят локтей. За озером взрытого песка уходили вверх ряды каменных скамей, а над ними
Затем командующий бедуинской конницей посмотрел на залитые вечерним солнцем скамьи над собой. Они пустовали. По большей части. Потому что в середине одного из верхних рядов, привалившись к каменной спинке и вытянув длинные ноги, сидел Тарик. Глаза слепило, но Абу-аль-Хайджа хорошо видел, что нерегиль неспешно кидает в рот семечки и сплевывает шелуху через плечо. Ну и кривит, словно уксуса глотнул, бледную морду. Рядом на теплом камне в немыслимой позе - брюхом вверх, передняя лапа вертикально задрана, задние блаженно растопырены - валялся черный котище-джинн. Блюдо с семечками держал в перепончатых лапках мелкий джинненок, которых сумеречники называют пикси.
Тарик поднял руку и лениво махнул - подходи, мол, сюда.
Сплюнув под стремя, ибн Хамдан спешился и полез вверх по хрустящей песком лестнице.
Утирая пот рукавом, он доплелся до ветреной жаркой верхотуры. Тарик сплюнул шелуху через плечо. Абу-аль-Хайджа сопел, поправляя перевязь с мечом.
– Я их построил, сейид, - наконец, выдавил он.
Пустые серые глаза даже не смигнули. И лицо тоже такое - пустое. Хрен поймешь, что думает. Тарик закинул в рот семечку. Снова плюнул. Затем изволил сказать:
– Ты помнишь, что случилось под ад-Давасир, о Абу Джафар?
Шейх таглиб вспыхнул:
– Помню ли я про ад-Давасир, сейид? Да отсохнет мой язык, если благородные дети ашшаритов забудут об этом! Мой отец и отец моего отца рассказывали мне о битве!
– и схватился за рукоять джамбии.
Тарик прикрыл и раскрыл глазищи. И сказал:
– Вы переправились через наполненный дождем вади по мосту из связанных плотов. Лаонцев было в три раза меньше, чем вас.
Абу-аль-Хайджа засопел, стискивая пальцы на острых выступах рукояти кинжала. Да уж, такого позорного поражения, как при ад-Давасир, племена не знали за всю свою историю...
– А в объединенном войске таглиб и хашид шло чуть ли не шесть тысяч всадников.
– Нас было от силы две тысячи!
– возмутился ибн Хамдан.
– Вранье, - сплюнул шелуху Тарик.
– Шесть тысяч. Я смотрел записи дивана аль-джайш, который потом выплачивал ата 5 участвовавшим в кампании и семьям погибших.
Абу-аль-Хайджа сердито засопел - крючкотворства и бумагомарания он не любил. Что они понимают, эти писаки, в разговоре мечей и копий?
5
Жалование солдатам регулярной армии, то есть лицам, которые значатся в списках дивана войска.
Нерегиль тем временем сгреб горсть семечек с блюда и, кривя губы в презрительной гримасе, продолжил:
– Лаонцы встали в "черепаху", и ваши стрелы не причинили им никакого вреда. В конную атаку вы тоже не пошли - и правильно сделали. Воины Аллеми стояли с хорошими пехотными щитами и копьями в шесть локтей длиной. Копья они уперли в землю, и кавалерия сразу
– Да, сейид, - мрачнея, подтвердил ибн Хамдан.
И он, и Тарик знали продолжение истории.
– Тогда вы решили оставить лошадей и атаковать лаонцев в пешем строю. Да?
– Да, сейид.
– Когда барабаны пробили команду спешиться, а знаменосцы отмахнули ее знаменами, таглиб закричали, что не будут идти пешком, как бедняки из стойбищ. А хашид закричали, что раз таглиб не спешиваются, то и им зазорно бросать на произвол судьбы своих скакунов. Однако вождь хашид закричал, что биться в пешем строю боятся лишь трусы, и перерезал сухожилия своему коню - а следом за ним так поступили его вольноотпущенники и ближайшие родственники. Среди хашид началась драка: кто-то хотел спешиться, кто-то не хотел, и все обвиняли друг друга в трусости. Тем временем лаонцы подняли копья и пошли в атаку. Щитовая стена спихнула вас в вади вместе с покалеченными и непокалеченными лошадями. В довершение всего бегущие хашид испугались преследования, перерубили канаты моста, и большая часть находившихся на нем либо утонула, либо погибла под лаонскими стрелами. Я правильно все рассказываю, о Абу Джафар?
– Да, сейид, - выдавил Абу-аль-Хайджа.
И скрипнул зубами.
Тарик закинул в рот семечку. И показал куда-то за спину шейху таглиб - погляди, мол. Тот оглянулся.
И чуть не ахнул.
С другой стороны ристалища невероятно быстро стоился отряд пехоты - так быстро, словно джинны наколдовывали его, прямо на глазах у Абу-аль-Хайджи. Звеня кольчугами, воины занимали места, разворачиваясь к волнующейся толпе бедуинов. Ровные ряды белых тюрбанов над блескучими кольчужными капюшонами, выпуклые деревянные щиты в полчеловеческого роста. Ну да, конечно. Гвардейцы. Куфанский джунд.
Каид гаркнул команду, грохнул барабан, строй упал на колено и с грохотом сомкнул щиты. И наклонил упертые к ступне копья.
Тарик сплюнул шелуху. И лениво приказал:
– Прикажи своим воинам спешиться, о Абу Джафар.
– ...Принесите еще огня! Еще ламп! А еще лучше - свечей!
– бурчал, подслеповато щурясь, Харсама ибн Айян.
Похоже, старику день казался нескончаемым - да что там, он даже для аль-Мамуна вышел слишком долгим. Совершив два раката ночной молитвы, правоверный может идти спать. Но день халифа сегодня превратился в ночь, и конца ему пока не предвиделось. Так что если он, аль-Мамун, пропустит рассветную молитву - Всевышний простит. А плюнуть и уйти прямо сейчас - нельзя. До него и в хариме доберутся - через Буран и Ситт-Зубейду. Доберутся сначала до жены с подарками, а потом и до него с прошениями.
Потому что за воротами Башни Справедливости, отделявшей Большой двор от двора приемов, стояла и орала толпа народу.
– Справедливости! Справедливости! Не потерпим оскорбления!..
Ну-ну, крикуны, орите-орите.
Вода в узенькой канавке казалась масляно-черной, крохотный прудик в самой середине двора почти не блестел. Малая подкова башенных ворот походила на выход в огненный дневной мир - толпа во дворе приемов жгла факелы. Сидевшие под сводами джахлиза стражники переглядывались и поправляли чалмы - им становилось все неуютнее. Семенящие и потеющие от страха черные евнухи расставляли на камнях двора свечки и звякающие лампы. В прибавившемся свете сразу стала заметно облупившаяся штукатурка и разномастная кирпичная кладка Башни Справедливости: снизу крупные прямоугольники парсийского фундамента, повыше мелкие ребра ашшаритской перестройки, а по краю арочной подковы - снова большой кирпич, выложенный после ремонта аль-касра.