Кэш
Шрифт:
Кэш захлопывает за мной дверь. Окно уже наполовину открыто, так что в кабине не так уж душно.
Я оглядываюсь. Сердце опять делает кульбит — он не шутил про чистоту.
Пикап старый, но серая обивка выглядит почти новой. Немного потрёпанной, конечно, но ухоженной. На панели торчит кассетный плеер. Передние сиденья — сплошная длинная скамья, неожиданно удобная.
Машина пахнет нагретым солнцем хлопком и свежим воздухом. И чуть-чуть лимоном от выцветшего освежителя, болтающегося на зеркале.
Я пристёгиваюсь и стараюсь не
Двигатель взревел, и от вибрации, пробежавшейся по моим бёдрам, меня скручивает внутри.
Я резко вдыхаю.
Кэш замирает, рука всё ещё на рычаге переключения передач.
— Ты в порядке?
— Ага. Да. Всё отлично.
Просто горю заживо, не обращай внимания.
Он кладёт одну руку на руль и выруливает на дорогу. В кабине раздаётся хруст гравия под шинами. А потом мы мчимся сквозь ночь по дороге, тёмной, как космос. Кэш до конца опускает своё окно, и я делаю то же самое. Ветер бьёт в лицо, растрёпывая волосы. Он бросает на меня взгляд. Красный свет приборной панели очерчивает изгиб его носа, выделяет полноту губ.
— Не слишком?
Я высовываю руку в окно, позволяя ветру играть с ладонью.
— В самый раз.
— Музыку?
— Давай.
Кэш нажимает кнопку на панели, и из колонок раздаётся песня Brooks & Dunn, причём с середины. Звучит негромко, но достаточно, чтобы перекрывать гул ветра из открытых окон.
— Кассеты, — поясняет он, пожимая плечами.
Этот старомодный стиль вождения даже немного очаровывает. Я негромко подпеваю, пока ветер охлаждает кожу и отбрасывает волосы назад.
Поворачиваюсь и ловлю взгляд Кэша.
— Что? — Я придерживаю волосы одной рукой.
Он качает головой, снова сосредотачиваясь на дороге.
— Ничего. Просто ты выглядишь, как твой отец, когда сидишь вот так.
Сердце сжимается.
— Правда? Чем?
— Он тоже высовывал руку в окно. Только ещё и пел намного громче.
Я усмехаюсь.
— Голос мне достался от мамы. Ты не хочешь слышать, как я пою.
— Я уже слышал тебя в Рэттлер.
— Но не сбежал.
— Это не значит, что не хотелось.
Он улыбается, глаза тёплые, светлые. Чёрт, как может существовать кто-то настолько красивый?
— У твоего отца и правда был хороший голос.
— Я помню, да. Он любил музыку.
— Ты тоже. Вы с ним похожи. Теперь я это вижу.
Это комплимент. Такой, от которого у меня сдавливает грудь.
Кэш снова даёт мне шанс. И я хочу знать почему. Хочу задать вопрос, который крутится у меня в голове с самого момента нашей встречи.
— Почему ты не приехал на похороны? — спрашиваю я. — Ты говоришь, что вы с папой и все на ранчо были близки. Но из Хартсвилла никто так и не появился.
Кэш резко вдыхает.
— Нас не позвали.
Меня словно ударяют в живот.
— Что? Этого не может быть. Мама сказала,
— Она нас не приглашала.
— Ты уверен? Может, письмо потерялось на почте…
— Никто не получил ничего, Молли. — Он меняет хват на руле. — Я знаю, потому что сам звонил твоей маме, когда она отправила тех людей за телом твоего отца, чтобы привезти его в Даллас.
— Ты звонил маме?
— Гаррет никогда не жил в Далласе. Он упоминал его только потому, что там были ты и твоя мама. Я знал, что он бы не захотел быть похороненным там, поэтому связался с Обри, чтобы сказать ей это.
Слюна становится густой, липкой.
— И что она сказала?
— Ничего хорошего. — Кэш коротко смеётся, но в этом звуке нет веселья. — Когда стало ясно, что она не собирается менять место похорон, я попросил её прислать информацию, чтобы мы могли прийти. Она сказала, что церемония только для семьи, и попросила больше ей не звонить.
Теперь мне точно хочется вытошнить. Я хочу возразить, обвинить Кэша во лжи. Но если быть честной, это очень похоже на маму. Может, она пыталась защитить меня? А может, просто хотела в последний раз напакостить отцу? Какими бы ни были её причины, это было подло. Она задела этих людей. Я вижу это сейчас, потому что Кэш с трудом сглатывает.
— Должно быть, это было ужасно для вас, — выдавливаю я. — Прости, Кэш. Я всё гадала, почему никто с ранчо не приехал. Мама сказала, что известила друзей папы, но…
Он пожимает плечами.
— Мы провели свою церемонию. Простую, без излишеств. Но мне казалось, что всем нужно закрыть этот вопрос, так что я всё организовал.
Всегда лидер. Всегда заботливый. У меня в горле застревает ком, размером с Луну.
— И ты не злишься из-за этого?
— Я злюсь. — Он смотрит в окно. — Чёртовски злюсь, Молли. Но в какой-то момент нужно отпустить, иначе это сожрёт тебя изнутри.
Я это чувствую.
Боже, как же я это чувствую.
— Я тоже злюсь. В основном на себя.
Это привлекает его внимание. Он смотрит на меня — в его взгляде мягкость, боль, всё такое искреннее и живое, что у меня перехватывает дыхание.
— Почему?
Я опускаю глаза на колени, теребя торчащую нитку на юбке.
— Я должна была догадаться, что мама что-то затевает. Чувствую, что мне следовало… не знаю… перепроверить список гостей или что-то в этом роде.
— Ты не знала, Молли.
— Думаю, какая-то часть меня всё же знала. — Теперь моя очередь сглотнуть. — Мама никогда не говорила о папе ничего хорошего. И ты, наверное, заметил, но мы с отцом не особо ладили. Мне кажется… возможно, я была так зла на всех, включая себя, что просто закрыла на это глаза. Мне грустно, что папы больше нет. Но в основном я была, и остаюсь, злой.
Это, конечно, признание.
Пауза.
А потом Кэш говорит:
— Мне как-то терапевт сказал, что у некоторых людей печаль проявляется как злость.