Искатель, 2008 № 04
Шрифт:
В ролике была не вся пленка, а монтаж из самых ярких эпизодов. Вот безвольно оседает на пол сам Ким Баскаков. Вот входят трое, один из которых несколько раз разворачивается к камере. Лицо во весь экран не вызывает сомнений — Щепкин.
Уже на последних кадрах, когда появились следователи и толпа журналистов, Ямпольский продолжил комментарий:
— Теперь все видели, как послушный губернатору генерал Щепкин подставил журналиста. А пленка подлинная. Смотрите дальше.
На всех экранах Дубровска появилось лицо
— Я был понятым и случайно на серванте увидел работающую камеру. Я сразу оценил ее значение и решил сохранить для честного расследования.
Потом появились выдержки из подвального допроса Ежа и Чижа. Они все подтверждали и заявляли, что задачи ставились губернатором, а платил за все олигарх Забровский.
Ролик Ямпольского еще не кончился, но редактор выдал на экран лицо Афонина крупным планом. Оно было неподвижным. Но оно было живее любых гримас и ужимок. Глаза кипели злостью и готовы были взорваться.
И взрыв произошел. Прямо под взглядами камер Афонин вскочил, отбросил от себя журнальный столик, невнятно выругался и развернулся. Оператор до конца держал в кадре его бегущую спину...
Дальнейшее было любопытно, но принципиального значения для сидящих в кабинете не имело. Лицо Дибича перестало быть добродушным. Шутки кончились.
Щепкин вдруг почувствовал, что московский гость играл с ним, как с мышкой. Все он знал заранее! И ребята его в приемной уже ощетинились и вытащили стволы.
— Веселое мы посмотрели кино, Щепкин. Даже и не знаю, как быть дальше.
— В Москве знают?
— Знают.
— И Сам знает?
— Знает. И очень злой по этому поводу. Говорит, что надо копать на двадцать лет назад. Говорит, что если на тебе хоть один труп есть, то обеспечит пожизненное... А твои Чижики, Щепкин, очень разговорчивые. И память у них хорошая. Они уже дали понять, что Баскаков не самое страшное. Как и дело Максима Жукова. Ведь так?
— Так... Я понимаю, Дибич, что крепко влип. Но я офицер. Я не хочу в наручники. У меня есть понятие о чести... Дай мне пять минут.
— Ой, только не надо о чести. Мне просто не хочется мусор из избы выносить. Даю я тебе три минуты. Прощай, Щепкин.
Ребята в холле тоже были готовы. Двое в штурмовых касках и бронежилетах. Они ждали отмашки Дибича. Но он молчал и демонстративно смотрел на свои часы.
Три минуты это не так мало. Это сто восемьдесят секунд. И они тянулись очень медленно.
Но все проходит! Пошло дополнительное время. Пять секунд. Десять... Дибич поднял руку, сигнализируя готовность. Но отмашка не потребовалась. В кабинете прозвучал выстрел. Потом что-то грохнуло и звякнуло.
Самолет совершал посадку в аэропорту Вены.
Позвонив из Москвы, Силаев попросил не встречать, а подогнать на стоянку его автомобиль. Хотелось самому сесть за руль и никому не объяснять, почему он едет
Проскочив мост через Дунай, Стас притормозил и вытащил мобильник:
— Привет, Ильич. Я уже в Вене.
— Знаю. Я даже знаю, что ты едешь в свой дунайский особняк, но боишься, что я обижусь. Верно?
— Верно! Как догадался?
— А я старый и мудрый. Ладно, не трать на меня время. Двигай на дачу. Там тебя ждут... Кстати, твой сынишка очень дельный парень. Я попросил, чтобы он меня дедом называл.
— Молод ты еще быть дедом для такого взрослого внука... А как Катя?
— Она прелесть. Все как ты говорил, но намного лучше. Боюсь, что ты ее недостоин.
— Почему?
— Она бы полетела к тебе и ни о чем не думала. А ты стоишь на обочине и со стариком лясы точишь.
Дом был большой. Стас пробежал все комнаты первого этажа, поднялся по лестнице, выскочил на балкон и сразу увидел ее. Катя стояла на берегу Дуная и смотрела туда, где под легким ветерком трепетал парус маленькой яхты.
Стас хотел крикнуть, но передумал. Он слетел вниз и, прихватив на кухне длинный нож, выбежал через боковую дверь в палисадник, за которым любовно ухаживал приходящий садовник по имени Курт. Начиная свою работу в цветнике, Стас понял, что завтра Курта хватит австрийский Кондратий. Но остановиться было невозможно.
Силаев бегал по клумбам и вырезал все самое красивое: лилии, астры, гладиолусы и другую красоту с непроизносимыми названиями.
Вскоре образовалась охапка, наподобие снопа. Это был русский букет. Пышно, щедро, от души и никакой икебаны. Японцы померли бы от эстетического шока.
Катя услышала топот и обернулась. Стас чуть замедлил бег, размахнулся и бросил вперед разноцветный сноп. Цветы веером легли к ее ногам.
Первые минуты они молчали, жадно смотрели в глаза друг другу, пытаясь вспомнить и понять.
Говорить они начали осторожно, шепотом:
— Катя, ты все знаешь?
— Да, мне Илья Ильич очень подробно все рассказал. Я даже читала отчет «Совы».
— А Федя? Он тоже все знает?
— Да! Я сомневалась, но Илья Ильич настоял. Он сказал, что так будет лучше.
— Не знаю. Но Ильич мудрый старик. Пока он не ошибался... И как Федор все это воспринял?
— Внешне спокойно. Но ты только не дави на него. Пусть он сам назовет тебя отцом. Ты потерпи. Это обязательно будет. Он сказал, что с первой встречи понял, что ты не просто очередной знакомый. Взгляд у тебя был какой-то особенный.
— Еще бы! Я первый раз смотрел на своего сына.
— А потом Федя спросил про свою фамилию. Я сказала, раз его отец Максим Жуков, то и он...
— Зря, Катя! Макс Жуков остался в той жизни. А я Стас Силаев. И я очень хочу, чтоб и у Феди и у тебя была та же фамилия.