Искатель, 2008 № 04

Борисов Сергей Юрьевич

Человек устал, устал от бесцельности скитаний по темным туннелям. Ночью чуть не столкнулся с обходчиками; может быть, его уже ищут, ведь что-то звенело, когда он спускался на пути. Что делать дальше — не знал. Хотелось есть. Он развернул платок, в который был завернут последний кусок лепешки, купленной два дня назад в палатке у метро, — маскирующие фрукты он съел еще вчера. Травка тоже кончилась, поэтому сознание было ясным, с четким высвечиванием очевидной безысходности его положения. Примостился на ступеньках короткой лестницы к запертой на большой висячий замок двери в стене; аккуратно разложил тряпку на коленях и принялся жевать, отламывая и бросая в рот небольшие кусочки лепешки. За свою не очень-то длинную жизнь он успел познакомиться и с ощущением сосущего голода.

Темнота какая-то особенная, черная, как печная сажа; одинокая сигнальная лампочка на повороте в другой туннель создавала слабое подобие света только вокруг себя, но его глаза уже привыкли к мраку. Толстые провода и кабели, как змеи, оплетали все стены. Он ел медленно, тщательно перетирая зубами сухую лепешку, стараясь забрать из хлеба всю возможную энергию, что может дать пища. По-видимому, это

запасной путь, забытый поездами и людьми; даже погромыхивание проносящихся в соседних туннелях поездов приглушенное. Замкнутость пространства, темнота навеяли сонливость. Ему вдруг пригрезилось, что он в их старой квартире, недалеко от площади Свободы. Комната ярко освещена, как в детстве; окна с белыми, свежеокрашенными рамами широко распахнуты; надуваются ветром яркие занавески — все целое, не искалеченное, не разбитое. Мать и сестра, обе такие молодые, больше похожие на сестер, хлопочут у стола — сейчас приедет с работы отец; он, но не маленький мальчик, а взрослый, сегодняшний, стоит у окна, улыбается, наблюдая за женщинами. Они его не замечают. Он видит золотистую, а не седую, без обычного платка голову матери: его бабка по материнской линии была русская, отсюда светлые волосы у мамы и у него. Именно они явились основной причиной, почему несколько дней назад в его руках оказался смертоносный груз; русый цвет волос также привел к тому, что в самом начале войны в их окно бросили гранату, убившую мать; сестра — в отца, типичная узколицая чеченка. Она наконец замечает брата, летит к нему, позванивая серебряными браслетами на тонких смуглых запястьях, смеется, тянет его за собой к столу. Нет, это уже не сестра, а широкобедрая проститутка Амина, с которой он встретился в Дебае, после возвращения из лагеря боевиков в Арабских Халифатах. Они на каком-то шумном празднике, кажется, после верблюжьих бегов; пылают факелы, горят костры; они с Аминой едят мясо свежезарезанного ягненка; он видит, как стекает жир с тонких пальцев проститутки; она хохочет, совсем близко от него колышутся ее слегка прикрытые груди, а над ними многоглазое звездное небо.

Человек вздрогнул и проснулся.

Промозгло, зябко, пахнет затхлостью, чем-то едким, у его ног маслянистая лужа. Он плотнее запахнул кожаную куртку. Что там сейчас наверху? Дождь или кружат первые снежинки — ноябрьские праздники! Один раз совсем маленьким он ходил с отцом на демонстрацию, когда они всей семьей приехали к бабушке — отец на месяц был откомандирован в столицу. Москву он немного знал, но не любил, хотя до гибели отца — была авария на нефтеперегонном заводе в Грозном — он подолгу гостил у бабушки, на Остоженке. Это, кстати, тоже определило, почему послали именно его.

Как безмятежно счастливо они жили, пока был жив отец. Человек вдруг вспомнил их поход всей семьей в цирк. До сих пор помнит тот восторг, что он, мальчишка, испытал, наблюдая, как дурачились обезьянки, катались на пони, били в барабаны. Кажется, это было в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом, а потом была война. Мать, как бы предчувствуя надвигающуюся опасность, сразу после гибели мужа пыталась увезти сына и дочь из Чечни, но квартира никак не продавалась; потом умерла бабушка, потом свадьба сестры, и об отъезде больше не вспоминали. Затем посыпались несчастья: смерть матери, при штурме погиб муж сестры, а сам он ушел к боевикам в девяносто пятом, когда изнасиловали и убили сестру — говорили, это сделали русские солдаты. В горном селе Аллерое, где жила семья брата отца, угас, как крошечный трепетный уголек, его любимый племянник Вахи. С тех пор он только и делает, что стреляет, прячется под треск автоматных и пулеметных очередей, ставит мины, убивает и уже не боится, что и его могут убить. Нет, он особенно не верит, что Аллах после смерти даст им все блага рая, — в их доме было много книг, он жадно читал, и отец учил его думать. Просто вначале он гордился, что их маленький гордый народ противостоит такому гиганту, как Россия, а теперь и сам не знает, зачем воюет, что такое независимая Ичкерия; но пути назад нет. Вообще уже ничего нет: ни дома, ни скверов, ни парков, ни самого Грозного по существу нет. Из Сунжи, где он мальчишкой купался, периодически вылавливают разбухшие трупы, и то не всегда, — некоторые тела так и плывут вниз по течению либо, зацепившись за корягу, кружат на одном месте. Многие дома до сих пор заминированы.

Опять что-то живое скользнуло по ноге. Он пригляделся и увидел, что у его ног копошится целое стадо маленьких черных теней. Крысы! Они бесшумно шныряли вокруг, под лестницей, на которой он сидел, наверное, привлеченные запахом хлеба. Обнаглев от неподвижности позы человека, они чуть ли не лезли ему на ноги. На глаза попалась забытая кем-то согнутая железяка; он схватил ее и запустил в бесшумные тени. Раздался визг, хвостатое войско заметалось и, казалось, растаяло, слилось с темнотой. Как же все-таки получилось, что он делит с крысами эти жалкие липкие ступени к наглухо закрытой, забытой двери; сидит в промозглом тупике, как одна из этих крыс! Ведь задание было совсем простым: спуститься в метро, войти в вагон, через пару остановок выйти, забыв сумку с фруктами, под которыми притаилась смертоносная банка. Он шел, не думая об убитых и искалеченных, что оставит после себя, — они были враги, он даже не думал о том, что где-то в Москве живет родной брат матери, дядя Иван; он просто забыл о существовании его и его семьи; не подумал, что кто-то из них может оказаться в том роковом поезде, а если бы вспомнил, ему было бы все равно. Террорист думал о том, что если все пройдет благополучно, он получит большую сумму денег и его отправят на отдых в Оман, оттуда — он уже решил — попытается незаметно исчезнуть навсегда. Хватит с него войны, и в Грозном его никто не ждет.

В вагоне, который он выбрал для теракта, не было сильной толкотни, однако достаточно народу, чтобы незаметно оставить груз. Сумку он поставил у не открывающейся двери таким образом, чтобы можно было подумать, что она принадлежит сидящему парню, а сам встал рядом в угол. Через две остановки, на Арбатской, чеченец с независимым видом направился к еще закрытым дверям, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами... малыша. Террорист вздрогнул

и запнулся на месте: на сиденье у двери сидел и смотрел на него огромными черными глазами его племянник Вахи. Сходство было столь разительным, что он не сразу подумал о десяти годах, прошедших со дня смерти своего любимца: теперь это должен быть подросток, а не трех-четырехлетний карапуз. Мальчик смотрел на него, по-птичьи склонив головку к левому плечу, и было что-то очень серьезное, взрослое, укоряющее в его взгляде. Вдруг малыш, возможно на его какое-то неподвластное мимическое движение, улыбнулся и притянул ему ручонку с игрушкой. А двери уже открывались, и тогда, еще сам не понимая, что делает, террорист бросился назад к сумке, как будто забыл ее, схватил и, расталкивая входящих, выскочил из вагона. Он еще успел заметить, как ребенок, изогнувшись в руках удерживающей его матери — похоже, грузинки, — машет ручкой ему вслед.

Остаток дня он бесцельно переходил из одного поезда в другой, кружа по городу на метро, пытаясь понять, что это — простая случайность или предупреждение. Может быть, сам Иисус Христос подослал к нему своего ангела в виде этого малыша, чтобы отвести карающую руку от своих духовных детей, а может быть, ему лишь померещилось разительное сходство.

Поздно вечером он незаметно спустился на рельсы. Идти было некуда: ему не простят невыполнение — скорее всего, его попытаются найти и уничтожить. Первую ночь он спал тоже у какой-то закрытой двери в туннеле. Ему снилось, что маленький Вахи — или тот мальчик из вагона — ест виноград из его сумки, а она стоит рядом. Малыш тянется за новой кистью ягод; он видит, как сумка начинает заваливаться, ему делается страшно, что сейчас рванет; он пытается убрать, отодвинуть сумку, но руки почему-то не слушаются. Мальчик тянет ягоды, сумка падает на бок, страшный грохот, и маленькое тельце взлетает вверх, разваливается на куски, и детская головка с открытыми черными глазами, как воздушный шарик, повисает перед ним. Человек просыпается в холодном поту, вскакивает — и оказывается, что это грохот движения первого утреннего поезда, проносящегося мимо. Теперь он знал точно, что не оставит, не взорвет спрятанную бомбу ни в метро, ни в другом месте Москвы, но что делать дальше, пока не придумал.

Опять что-то скользнуло по ноге. Человек пригляделся и обнаружил, что количество черных маленьких теней возросло многократно — они окружили его кольцом, а одна из них, наиболее крупная и бесхвостая, как ему показалось, уже шмыгала где-то рядом на лестнице. Железка, которую он раньше запустил в наступающих жителей подземки, куда-то закатилась, и теперь рядом с ним была только сумка со смертоносной начинкой. Одна из тварей почти влезла ему на ногу, а та, бесхвостая, что притаилась на ступенях, вдруг бросилась на него и вцепилась в рукав куртки. Это было так неожиданно и мерзко, что человек на мгновение замер, а затем вскочил и стал судорожно сдирать с себя кожаную куртку. Наконец она, соскользнув, оказалась у него в руке, и он со всей силой шлепнул одеждой о край лестничного выступа, пытаясь отцепить атакующее страшилище. Крыса стряхнулась довольно легко и шлепнулась где-то у его ног. Остальные зверьки хотя и сужали кольцо, шныряли по ногам, но не пытались напасть на человека. Вдруг он увидел, как на лестницу вскарабкались еще две твари, и одна из них, как ему показалось, та — сумасшедшая, бесхвостая. Он видел, как красно-зеленым огнем зло отсвечивали их глаза, и тогда, чувствуя непреодолимое омерзение, поднявшись на последнюю ступеньку, к самой закрытой двери, он принялся что есть силы отмахиваться курткой, стараясь разогнать эту страшную в своей массе мелюзгу. В конце концов он с такой силой ударил курткой себя по ногам, что она, выскользнув из рук, отлетела в сторону и зацепилась за какой-то провод на стене. Он потянулся, пытаясь достать ее, и тут увидел палку, которую уже использовал в качестве оружия против злобных тварей. Человек ринулся с лестницы к ней, понимая всю опасность своего безоружного положения и забыв о коварной луже рядом. Ноги, проскользив по маслянистой жиже, слишком быстро ушли вперед; чувствуя, что падает, и понимая, что скоро вся эта орава рядом всем скопом набросится на него, лежащего, террорист попытался ухватиться за что-нибудь неподвижное. Правая рука его зацепила сумку с бомбой, и она, описав небольшую дугу, ударилась о стенку. Он успел еще подумать, что удар, может быть, не слишком сильный, как прогремел взрыв.

Соньке странный человек не понравился сразу. Вообще после потери половины хвоста она невзлюбила все человеческое племя, а этот двуногий был еще чем-то похож на того, кто метнул в нее финский нож. Она была самой старой, мудрой и крупной, поэтому верховодила своими более мелкими собратьями. Это она стянула хвостатое войско, окружив неподвижно сидящего чеченца, и, чувствуя непреодолимую злобу к человеку, попыталась напасть на него. Но, отброшенная курткой, она поняла, что человек молод и силен, и уже только наблюдала за его судорожными движениями. Когда он, взмахнув руками, зацепил сумку, она почувствовала неясную опасность и бросилась, уводя свое многочисленное войско вон из туннеля. Бесхвостая была в числе немногих своих соплеменников, кто целым и невредимым, лишь припорошенный взрывной пылью, выскочил из-под рухнувших сводов.

Сергей БОРИСОВ

АРИЗОНА ОПТОМ

И В РОЗНИЦУ

Трудное положение

— Вы ему верите?

— Разумеется, нет.

Ответ последовал незамедлительно, и губернатор Аризоны удовлетворенно кивнул. Отрадно, что Мэл Прево, сотрудник Федерального суда по частным земельным искам, так категоричен. О его подчиненных этого не скажешь: на словах бойцы, каких поискать, головы готовы сложить в борьбе с Ривсом, но глаза-то, глаза! Бегают, выдают... Да и не только глаза, бог с ними, с глазами, — дела! Губернатору было известно, что кое-кто из его ближайшего окружения лоббирует интересы Ривса, проводит неофициальные беседы с видными предпринимателями штата, пытаясь склонить их к добровольной выплате ренты этому...