Искатель, 2005 №4
Шрифт:
— Тебя, что ли, завтра стрелять будут, сын мой?
— Я не твой сын, — злобно и дерзко ответил штабс-капитан.
— Смири, смири, гордыню. По близости к Богу я старше тебя и поводырь твой, — спокойно заговорил капеллан.
— У меня свой бог, — так же злобно парировал его доводы штабс-капитан.
— Иноверец? Вроде православного завтра шлепнуть должны. Так мне сказали. Ну да хрен с ним. Исповедоваться будешь? Надо к смерти как следует подготовиться, не на один день едешь.
— Давай поболтаем, — вдруг согласился Валид-Хан.
— Вот и славно, вот и славно… —
— Заки.
— А по-нашему как?
Валид-Хан поковырялся в памяти, в именах мусульманских и византийских.
— Александр.
— Вот и славно, вот и славно… А меня Николай.
Выпили, закусили.
— Ну, Саша, — начал капеллан, — перед уходом в другой мир надо хорошенько исповедаться…
— Какой еще другой мир?
Отец Николай довольно примитивно, хотя и красочно, начал пугать Валид-Хана кругами ада и живописать прелести рая. При этом он видимо все-таки что-то передергивал в теософских постулатах, потому что по его словам выходило так, что если Валид-Хан покается в этой вонючей камере именно ему, отцу Николаю, и сознается во всех грехах, то он пропустит Валид-Хана в рай, а если не сознается — пусть уж потом не обижается.
Валид-Хан почему-то на это рассердился, сказал, что пусть Коля идет с такой примитивной логикой либо в жандармское управление, либо на х… и пообещал набить ему морду. Потом он уличил тюремного капеллана в незнании им ни учения Фомы Аквинского, ни Святого Августина, ни апокалиптических исканий русского крестьянства. Отец Николай страдальчески морщился, виновато опускал глазки долу, курил папироску за папироской. А Валид-Хан уже развернул горизонты собственных верований. Он гвоздил отца Колю атманом и брахманом, кармой и самсарой, аватарой и ахамкарой. Капеллан вскакивал и бросался на Валид-Хана с криком: «В Руси живешь, гад, по-русски и верить должен!», но Валид-Хан точными ударами справа в корпус бросал его раз за разом на скамью. Штабс-капитан возбудился до того, что напророчил капеллану, что тот «к заблуждениям не будет причастен, он станет от них отрешенный бесстрастен». Но потом они оба успокоились и снова выпили по стаканчику.
— Вот и славно, вот и славно… — снова порадовался тюремный капеллан. Он достал из саквояжа замусоленный лист с длиннющим списком всевозможных грехов и стал читать его штабс-капитану.
Оказалось, что это были два великолепных грешника. Некоторые грехи, такие как мазохизм и кровосмешение, они, негодуя, отвергли, хотя Николай все же уточнил:
— Скажите, эмир, насколько я понимаю, у вашего папеньки было множество жен?
Штабс-капитан сей факт подтвердил.
— А не испытывали вы к его женам греховного влечения?
Валид-Хан хотел рассердиться, но потом спокойно объяснил, что его уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали. Но даже если
Многие грехи они обсудили со смаком и знанием предмета.
Обсуждать грех прелюбодеяния капеллан начал с воспоминания о том, как заразился триппером в Гонконге в бытность свою корабельным капелланом, а от этого безобидного приключения перешел к таким подробностям своих любовных грехов, что Валид-Хан причмокивал и покряхтывал от удивления, хотя и ему нашлось что вспомнить. Помянул Валид-Хан и Виолетту, но не покаялся.
Обсудили грех пьянства и пришли к общему выводу, что для русского человека выпивка не грех, потому что:
— русскому человеку без водки — смерть, она сопровождает его от крестин до заупокойной литии;
— в росписи государственного бюджета казенная продажа питей занимает почти одну треть дохода, следовательно, каждый сознательный гражданин должен выпивать и поддерживать государство (Валид-Хан и отец Коля не обсуждали деятельность самогонщиков и питие самогона);
— вино медленно разрушает нервную систему, ослабляет память, замедляет мозговую работу, тем самым формируя преданного нерассуждающего гражданина.
Обсудили грехи уныния, зависти, гордыни, измены и все так же весело и со смаком.
Правда, случались у них и расхождения. Обсуждая тяжкий грех убийства, штабс-капитан упрямо защищал полевые пулеметы и корабельную артиллерию, а капеллан отдавал предпочтение удару кинжалом и тщательно подготовленному яду, рецепт коего он дал тут же Валид-Хану под запись.
Говоря о грехе стяжательства, отец Коля с грустью признался, что крал постоянно и по мелочи, но богатства так и не нажил, а штабс-капитан, как выяснилось, никогда не крал, оттого, что незачем было. Как-то мимолетом, опустив глаза долу, капеллан признался в грехе однополой любви, совершенном однажды, но к этому времени кающиеся были уже основательно пьяны, сыты и довольны, и штабс-капитан капеллану этот грех простил.
Потом они долго спорили, прощать ли Валид-Хану врагам. Капеллан говорил, чтобы штабс-капитан на всякий случай простил, все равно отомстить не успеет. Валид-Хан решил с этим делом пока подождать.
— Ну ладно, Саша, — приговаривал капеллан, собирая остатки трапезы в саквояж, — ты главное не расстраивайся, с каждым может случиться. Раньше, позже, все мы в конце концов обречены. Каждый день жизни приближает нас к смерти. Молиться будешь?
Валид-Хан отказался.
— Ну ладно, я здесь неподалеку в своей каюте, чего захочешь, ну там табачку, водочки, а то и книжечку могу, ты уж позови.
— Дай мне бумаги два листика и перо с чернилами, — попросил штабс-капитан.
— Завещание писать будешь?
— Точно так, завещание…
Капеллан снова залез в свой саквояж и достал бумагу, перо, чернила. Потом забрал саквояж и, вновь пожелав мира пребывающим в узилище, ушел.
Из-под шинели выглянул Степанов:
— Что это вас на покаяние так развезло? Правда, это был скорее вакхический гимн, чем раскаяние. Было интересно. Хочу вас тоже развлечь. Расскажу вам окончание легенды о чурчженьском золоте.