Искатель, 2005 №4

Камушкина Ирина

— Нет, я сам.

Ротмистр снял со стены шашку, потом передумал, взял огромный хлебный нож, сунул его в сапог и вышел на улицу.

Валид-Хан зарядил патрон в ружье и выставил ствол в окно.

— Убьют они его, — сказал он и стал куда-то прицеливаться. — Разговаривают пока.

На улице вначале действительно только разговаривали, потом началась какая-то возня, Лигунов упал, а Валид-Хан завопил свою любимую, где-то вычитанную фразу: «Запасайтесь, дьяволы, гробами, щас палить начну!» и приготовился сделать выстрел, но его остановил Степанов. Потом Степанов вышел на улицу к бандитам и стал с ними разговаривать. Валид-Хан схватил ружье наперевес и с криком: «Окружай! Ура! Штыком коли!» ринулся в гущу событий, но в этот момент Степанов несколько раз взмахнул руками и ногами, и приезжие нахалы попадали

в траву, как спелые яблоки с дерева, а потом с низкого старта помчались в направлении причала, и штабс-капитан остановил победоносное развитие своей атаки рядом с упавшим Лигуновым. Ротмистр корчился от боли, матерился, а потом сказал:

— Господа, мне действительно не было больно и страшно.

Из-за всех кустов и заборов стали появляться какие-то люди. Они сбивались в небольшие стайки и обменивались впечатлениями от увиденного.

Из дома вышла Виолетта, вооруженная сковородкой. Уперев руки в бока, она закричала на Степанова и Валид-Хана:

— А ну пошли отсюда! Алкоголики! Бездельники! Херы с версту отрастили, а ума не заимели! А с тобой дома поговорим!

Последняя фраза была явно адресована Лигунову. Восстанавливалась семейная идиллия. Валид-Хан и Степанов кинулись от нее подальше и наткнулись на денщика штабс-капитана. Тот держал в руке флигель-горн и преданно вглядывался в лица офицеров.

— Ты где был? — спросил его штабс-капитан.

— В засаде, ваш благородь.

— Пиво, небось, пил! Смирно! — скомандовал штабс-капитан. Сенька принял строевую стойку, тупо глядя в землю, а Валид-Хан стал махать перед ним кулаком и грозить карами земными и небесными.

— Господин прапорщик, — вдруг раздался голос начальника контрразведки, — пожалуйте в автомобиль.

Степанов повиновался, а Валид-Хан шарахнулся от автомобиля в ближайшие кусты, Сенька — за ним.

Там они увидели Володина. Лейтенант сидел съежившись, закрыв лицо руками, плечи его тряслись.

— Иди домой, накрывай завтрак, — приказал Валид-Хан Сеньке.

Сенька поднялся, взял свою трубу и побрел обратно домой. Он поднес к губам флигель-горн, заиграл марш «Звезда Миссисипи».

— Я струсил, Заки Амирович, — дрожащим голосом заговорил Володин. — Я вас предал… Я трус и негодяй…

— Брось, Миша, никто из нас не знает, как поведет себя в сложной обстановке. Может быть, завтра я испугаюсь…

— Вы — нет… А я никого никогда не защитил, не спас, не сделал счастливым…

Валид-Хан закурил папиросу, потом сказал:

— Миша, брось думать о человечестве. Найди одну женщину и сделай ее счастливой. Одну… Больше не надо…

Вставало солнце. Первые катера начали свой быстрый бег по заливу. Поселок еще спал.

Народ и автомобильные пробки; перед тобой спокойно течет толпа; гогочут бандиты в костюмах «Адидас» и в громадных кроссовках; босой нищий нанаец с суровым бесстрастным лицом; женщины, однообразно, как солдаты, упакованные в китайскую одежду; получившие увольнительные матросы; целый ворох китайцев; местная красавица лет двадцати трех, идущая упругим шагом, подгоняемая восхищенными взглядами мужчин; ее округлые бедра плавно покачиваются, наводя тебя на грешные мысли; ты слышишь обращенные к ней изысканнейшие возгласы владивостокского мужского люда, знающего толк в галантных ухаживаниях за женщиной и во всякого рода комплиментах — эй, красотка, пошли коньяк жрать; эй, может трахнемся; перед ней останавливается иномарка, за рулем питекантропообразный мужчина, он в полном порядке — машина, огромный перстень на волосатой лапе и особый владивостокский независимый взгляд человека, уже побывавшего на автомобильной свалке в Иокогаме, что-то бормочет, сейчас пустит слюну себе на куртку; она делает вид, что не слышит, а может и в самом деле не слышит; появляется трамвай, она спешит к нему; порыв ветра отбрасывает полу ее платья, видны белые трусики, она поправляет платье; над Владиком солнце и дождь; ты бежишь за ней к трамваю; куда⁹ зачем? трепаться с молодой красавицей, наплевав на время и погоду, рассказывать ей о Ленинграде и Москве, Маврикии и Сейшелах, своих творческих взглядах и цветовых пятнах Клода Моне, Кортасаре и Гинзбурге; у входной двери ревет и беснуется толпа; кто-то сильно бьет тебя под ребро, но на ногах устоять

тебе удается; летят оборванные пуговицы, слышны вопли и проклятья; в жестокой силовой борьбе ты проникаешь в салон и теряешь прекрасную незнакомку из вида, но замечаешь ее у средней двери; кажется, что она улыбается тебе; гнусавый голос из репродуктора объявляет: «Держимся крепенько, трогаем!»; ты машешь ей рукой, она удивляется, но не отворачивается; письмо надо отнести в «Дальпресс», но красавица смотрит на тебя, и «Дальпресс» может подождать; но на «Дальпрессе» она, к твоей радости, выходит, и ты идешь за ней; она в «Дальпресс», и ты тоже; она — в редакцию «Конкурента», и ты — туда же; это она, вручу письмо ей лично; она выходит; вам письмо; голубчик, а почему же не в офис? это личное; ну что вы, я не даю подобных объявлений, у меня есть друг, у меня все хорошо; судя по вашей короткой юбке и трусикам, которые, простите, ничего не прикрывают, вы нуждаетесь во внимании мужчин; да у меня совсем другое объявление, я от строительной фирмы, да отстаньте, голубчик; не отпускать, говорить, говорить и смотреть ей в глаза; мы мешаем проходить людям; пустите; вы на машине? нет у тебя никакой машины, но с важным видом врешь, что она в ремонте, что-то с трансмиссией; посмотрите мою, что-то с ней не так; над Владиком солнце и дождь; ты идёшь за ней смотреть машину; у нее длинные ноги и красивая грудь; островная грязь, вонючие матросы, недовольство начальства и семейные передряги позади — впереди несколько часов радости.

— Что это было?

— Конечно же, свечи.

— Поменял?

— Точно так.

— А где взял?

— У тебя в багажничке. У тебя хороший запас.

— Обо мне заботится мой друг.

— Хороший друг. Но я буду лучше. Я чище и добрее него.

— О-ё-ёй!.. Ты же его не знаешь…

— Я знаю тебя.

— Откуда?

— Знаю, и всё. Давно-давно знаю.

— А я тебя что-то не помню…

— Естественно, мы жили в разных городах.

— В каких?

— Я в Москве и в Питере, ты здесь.

— А откуда же ты тогда можешь меня знать?

— Это не очень важно. Не акцентируй на этом внимания. Ты являлась мне в снах. Куда едем?

— Мне надо на работу.

— Я с тобой.

— Это с какой такой радости?

— Я тебя люблю и хочу быть с тобой. Ты должна проявить милосердие и не гнать беззаветно влюбленного в тебя человека.

— Экий ты шустрый!

— Я не шустрый. Я совсем не шустрый, к сожалению. Если бы я был шустрый, я бы уже давно женился на тебе, у нас уже было бы трое детей, мы жили бы в Сиднее, и у меня был бы свой бизнес.

— Мой друг обещал свозить меня в Америку…

— Врет!

— Не врет! И вообще, вали отсюда!

— Не врет, не врет. Я просто ревную.

— Нет у тебя такого права.

— Нет, но скоро будет.

— Не будет!

— Будет!

— Не будет!

— Будет! И вообще поехали, тебе нужно на работу. Я поеду с тобой. Я не буду хватать тебя за грудь или за коленки, или целовать в шею; я просто буду предупреждать тебя об опасности. Со мной тебе будет спокойнее.

— Что это играет?

— Это «Роллинг Стоунз». Песня называется «Маленький помощник мамы».

— Не знаю таких.

— Я догадался. Ты знаешь «На-на», Хлебникову и «Иванушек».

— Да, они мне нравятся…

— «Роллинги» вместе с «Битлами» в свое время создали такой интеллектуальный запас в рок-музыке, который, несмотря на все старания по дебилизации мира, не исчерпан до сих пор.

— Умный ты…

— Умный…

— А чего небогатый?

— А зачем интеллигентному человеку деньги? Он живет космосом, вечностью и любовью.

— Для любви нужно много денег.

— Для любви — нет.

— Смотри, какая авария!

— Будь осторожна, любимая.

— Приехали, выгребайся.

— Я тебя подожду.

— Я надолго.

— Я буду ждать…

Рассыльный разбудил прапорщика Чухлова в шесть утра.

— Приказано сей же час прибыть к командиру полка! — завопил он в раскрытое прапорщиком окно.

Чухлов загрустил. Посещение кабинета командира всегда означало неприятность. Офицеры задерживались у двери перед зеркалом, чтобы оправить китель и прическу, стараясь оттянуть разговор. Потом, набрав побольше воздуха, как при нырянии, входили. А потом выходили оттуда, растерзанные и помятые.