Искатель, 2005 №4

Камушкина Ирина

Через час штабс-капитан во фраке, цилиндре, с букетом роз вышел из дому. Его вид придавал бодрости и навевал воспоминания. Молоды же мы были и красивы! И весь мир был у наших ног. И Петербург всеми своими окнами-гляделками взирал только на нас! И каких женщин мы любили, и какие женщины любили нас. Оркестр на Невском играет для нас, еврей портной изгибается в поклоне нам, барышни на выданье из лучших семей затягивают потуже корсеты на своих не всегда гибких талиях — для нас, царский смотр на Дворцовой — только для нас. И все улыбаются нам и бросают завистливые взгляды нам вслед. Бриллиант кокотке, рубль городовому, пятак дворнику —

каждому свое, все имеют свою цену, всем хорошо, все счастливы, вселенная вертится как надо и только вокруг нас. Не надо только смотреть себе под ноги на оступившихся и безногих калек, от этого портится выправка. И плевать, что ты только пятнадцатый сын бухарского эмира, и папаша в лицо-то тебя не помнит, и бухарское ханство тебе не светит. Ну его, это бухарское ханство, лежащее в жаре, дикости, говорящее на своем языке и смертью казнящее рублевых должников на Регистане. Впереди Париж, Лондон, Гамбург.

Но Петербурга уже нет, а в Гамбурге никогда не был. И папашу зарубили кривым ятаганом неведомые злодеи. И за окном не Фонтанка, а только темный лес да мрачные сопки, и не бриллиантовые кокотки, а деревенские девки развлекают тебя; любви нет, молодости нет, секс неизыскан, озорства пошлы. Ничего нет. Грустно.

— Ну, прощай, братец, — произнес Валид-Хан, обращаясь к Сеньке. — Не поминай лихом. Да не воруй ничего. Авось вернусь завтра.

Сенька был парень смышленый и на предостережение от воровства не обиделся:

— Чай, Пигунова спасать идете. Так, может, не надо, ваш благородь? Не надо оно нам, одним больше, одним меньше…

— Молчи, скотина, — оборвал его Валид-Хан и ушел.

Но Сенька был смышлен и прозорлив, Валид-Хан действительно шел к дому Пигунова.

Подойдя к дому, он остановился и перевел дух. В доме было темно и тихо. Дверь не была заперта, Валид-Хан вошел. В передней он зажег свечи и тихонько позвал:

— Виолетта!

Никто не откликнулся, Валид-Хан прошел дальше в кухню и снова позвал Виолетту. И снова никто не вышел.

Кухонька, в которой находился Валид-Хан, была маленькая, уютная, чистая. Валид-Хан сел на табуретку и закурил. Кольца дыма, поднимаясь, пропадали в темноте. Очень громко стрекотала живность за окном.

Послышались шаги, в кухне появилась Виолетта. Ее большие темные глаза влажно блестели, и когда их блеск наконец достиг Валид-Хана, напряженное ожидание в них сменилось удивлением:

— Так я и знала! Ты зачем пришел, Заки?

— Я хочу помочь тебе обрести любовь и семейное счастье.

Повисла тишина. Настырно хихикали за окном лягушки. В ночи бродили сонные коровы. Шумно вздыхало море. Маленькие ничтожные человечки, заброшенные судьбой на этот жалкий клочок земли, со всех сторон окруженный морем, спали в своих теплых постелях, совершенно не догадываясь о существовании звезд. А звезды были. Подслеповато и удивленно глядели они со своей гигантской высоты на всю эту муть и на слабенький огонек в окошке дома.

Наступил тот час ночи, когда часовые роняют винтовки и засыпают на посту в лютый мороз, полковой дежурный падает лицом на стол, усталые любовники наконец-то засыпают, закрываются притоны и бордели, а городовой прячется в дворницкой.

Хлопнула входная дверь, и сразу же стало плохо, неуютно, тоскливо, как будто внезапно и сразу наступила зима. Какие-то невнятные голоса глухо забормотали, снова на кухне зажглась свеча.

«Ну, вот и все», — тоскливо подумал Валид-Хан.

Вставать не хотелось. Было грустно. Но он встал, оделся и вышел в кухню.

Это были еще не бандиты. Это были Лигунов и Степанов. Степанов стоял в дверях дома, лицом в комнату, широко расставив руки. Лигунов старался выбраться из дома. Пригнувшись и выставив вперед левое плечо, словно совершая сольный регбийный проход, он с разбегу наскакивал на Степанова, и, натолкнувшись на прапорщика, словно на каменную стену, отлетал на два метра и снова и снова повторял свои попытки. Лигунов пыхтел, сопел, он был красен и взъерошен. Он умолял Степанова отпустить его задать лошадям овса, принести воды из колодца, просто подышать свежим воздухом, но тот был непреклонен. Наконец Лигунов выдохся, сел на табурет и затравленно огляделся.

— Замечательно, ротмистр, — заговорил Степанов. — Вы действительно мужественный человек, что подтверждает ваше присутствие здесь в минуту опасности. Хорошо, что я присоединился к вам, когда вы без страха шли защищать свой дом и свою женщину.

— Не шел я никого защищать, это вы меня сюда привели обманным образом, — захныкал ротмистр.

— Не скромничайте, не таитесь, мы никому ничего не скажем. Более того, мы будем с вами здесь до конца. В конце концов, мы вооружены.

Степанов достал откуда-то очень старое, нечищеное и облезлое охотничье ружье и три патрона к нему. Лигунов повернулся к Валид-Хану, словно ища у него поддержки, и повертел пальцем у виска:

— Степанов, да у них новейшие пистолеты-пулеметы…

— Исход войны определяется состоянием духа воюющих людей. Ваш дух очень силен, потому что ваше дело правое, вы защищаете свой дом. Вы — воин, а согласно «бусидо», путь воина есть путь служения, и не обязательно господину или государю. Это может быть путь служения семье, женщине, народу. Крепитесь, мы с вами, скоро все кончится.

— Да что же, на ней свет клином сошелся, — Лигунов зарыдал в голос. — Вон их сколько по Светланской ходит, все замуж хотят. А эта страшная, готовить не умеет, с бандитами связалась и неизвестно, верная ли она мне будет.

При этих словах он даже перестал рыдать и очень пристально посмотрел на Валид-Хана, но тот его взгляд выдержал и ничем себя не выдал. Штабс-капитан заговорил очень негромко и спокойно:

— Ротмистр, не так позорно для мужчины не добиться того, что он мог. Гораздо позорнее сделать то, чего он не хотел или не должен был, повинуясь чьей то прихоти или давлению. Не подчиняйтесь злодеям.

Лигунов вскочил и с быстротой молнии бросился к двери, но, споткнувшись о подставленную Степановым ногу, упал и опрокинул на себя рукомойник. Вода из рукомойника обильно облила ротмистра, и он снова сел на табурет, очень громко и неприлично ругаясь.

В это время с улицы раздался крик:

— Лигунов! Отдай женщину! А не то я здесь все спалю! И амбар спалю, и дом спалю, и всех поубиваю! Я в нее деньги ввалил! Или деньги возвращай, или пусть идет работает!

Все приникли к окнам. В темноте виднелись какие-то фигуры. В этот момент в кухне появилась Виолетта Анатольевна, тоже посмотрела в окно:

— Ну что, я пошла?

И посмотрела на Лигунова. И все посмотрели на Лигу-нова. А он подумал и велел Виолетте идти в спальню.

— Я пойду с ними поговорю, — сказал Степанов, когда женщина ушла, но ротмистр остановил его и, к удивлению Валид-Хана, абсолютно спокойно сказал: