Искатель, 2005 №4
Шрифт:
И неожиданно рявкнул:
— Хорошо служишь!
Алтаец вытянулся:
— Служу царю и отечеству!
Валид-Хан отстранил часового и двинулся к гауптвахте. У самого забора гауптвахты его догнал Давыдов, в камеру к Степанову они вошли уже вместе.
В камере было темно и сыро. Солнечный свет едва пробивался сквозь годами не мытое оконце и толстые прутья решетки. Степанов лежал на узкой деревянной скамье, укрывшись шинелью. Из-под шинели сиротливо торчали его голые ноги.
— Вставать надо! — загрохотал было надзиратель, но Давыдов замахнулся на него своей заскорузлой пятерней,
Степанов приподнялся, набросил шинель на плечи. Ласково улыбнулся.
— Добрый вечер, господа. Впрочем, возможно, и день, и утро. Я совершенно потерял чувство времени.
Он повернулся к окну, постоял, помолчал, заговорил:
— Солнышко светит, наверное, все-таки день. Здесь чертовски холодно и сыро в любую погоду. Но в сильную жару здесь, наверное, неплохо.
Степанов сел, предложил, указав на соседнюю скамью:
— Присаживайтесь, господа. Вы молчите. Что-то случилось?
Давыдов натужился и закричал очень громко:
— Юра, твою мать, они хотят тебя расстрелять.
И дико захохотал. Видно, его позабавила рифма. Потом он достал из сапога бутылку самогона и предложил выпить. Валид-Хан промолчал, Степанов вежливо отказался. Давыдов засуетился, стал совать в руки Степанову стакан, но потом успокоился и начал пить один. Взгляд его мутнел, веки наливались неимоверной тяжестью, и минут через двадцать он уже спал на голом бетонном полу камеры, подложенной под голову фуражкой.
— Что у нас новенького? — спросил Валид-Хан.
— Да все идет как-то не по-военному: очень быстро и стремительно. Я думаю, завтра — послезавтра все кончится.
— Ну, вы уж потерпите пару дней, вернетесь, закатим отличную гулянку.
— Боюсь, что я вряд ли вернусь. Скорее всего, все кончится расстрелом.
— Так я и знал! Но расстрел… Вряд ли… Ну, погонят со службы… В чем обвиняют? Террор, измена, антигосударственная деятельность, преступления против порядка подчиненности?
— Практически во всем.
— Да не может быть, это же глупость великая. Должны быть какие-то очные ставки, опознания, признания, следственные эксперименты, обвинительное заключение. Было все это? Заседания трибунала, приговор? Это все будет так долго, что мы все успеем состариться или умереть от цирроза печени.
— Валид-Хан, послушайте, времени уже нет, всё уже произошло.
— Как произошло? Вас только позавчера повязали.
— Совершенно верно. Меня привезли сюда, совершенно ничего не объяснив. Я немного, около двух часов, вздремнул и после этого стал требовать разъяснения; я стучал ногами в двери, вызывал часового, начальников любого ранга. Еще бы немного и я бы стал громко петь или симулировать слабоумие и животные колики. Но через час после начала моих восклицаний появился розовощекий круглолицый ротмистр с папочкой под мышкой, ухоженными маленькими ручками и огромным перстнем на безымянном пальце левой руки. Изысканно вежливо он попытался успокоить меня, объяснил, что в их ведомстве все делается хорошо и быстро, и что все уже готово, в чем я могу убедиться, и сунул мне обвинительное заключение.
— И что там?
— Да вон лежит копия, почитайте.
На дощатом столе лежал лист тонкой, серой бумаги,
Преступления Степанова Ю. В.
§ 1.Против порядка подчиненности:
а) подвергал сомнению умственные способности господ старших офицеров;
б) высказывал суждения;
в) писал прожекты, противные доктринам начальства;
г) занимался литературной деятельностью, в коей подвергал сомнению идеалы.
§ 2. Измена Отечеству:
а) высказывал суждения о лучшем государственном устройстве в других странах;
б) общался с нежелательными иностранцами.
§ 3. Шпионаж:
а) В частных разговорах выдавал наличие на Острове военных;
б) см.§ 2 п. б.
§ 4. Антигосударственная деятельность:
а) см. § 1 п. а;
б) см. § 1 п. б;
в) см. § 1 п. в;
г) см. § 1 п. г;
д) см. § 2 п. а;
е) см. § 2 п. б;
ж) см. § 3 п. а;
з) см. § 3 п. б.
§ 5. Терроризм:
а) принуждение майора Смирнова к террористической деятельности и молчанию;
б) действия в террористической группе Мишки Волка.
Все вышеуказанные преступления подтверждены материалами дознания, в связи с их общественной опасностью требуют скорейшего решения военного трибунала по поводу участи вышеупомянутого преступника Степанова».
И подпись: «Следователь по опасным делам секции государственной безопасности прапорщик Трейфанов».
А на обратной стороне листа чья-то начальственная резолюция: «Стрелять их волков позорных, козлов поганых надо».
— А что в материалах дела?
— Ротмистр дела не дал, сказал, что его изучает адвокат.
— Нужен адвокат. Деньги есть. Найдем самого лучшего. Надеюсь, вы ничего не признали из всего этого?
— Конечно, не признал, что и записал в какой-то бумажке. Ротмистр сказал на это, что запирательство только ухудшит мою участь.
— Да пошел он…
— Заки, не горячитесь. Я не хотел вас огорчать, но трибунал уже был вчера вечером.
— И что?
— Подвергнуть расстрелянию, — последовал спокойный ответ.
— Как все было? — Штабс-капитан забрался рукой в сапог Давыдова, извлек оттуда бутылку самогонки, открыл, жадно глотнул. Самогон был скверно очищен. Вероятно, самогон делала Немакина в своем сарае среди коров, коз и собачки неизвестной породы по имени Чудо.
— Да все очень хорошо, буднично. В шесть вечера какой-то унтер привел меня в зал судебных заседаний. Помещение мерзкое, грязное, обшарпанное. Окна давно немытые, света не видно, к тому же не открываются, духота жуткая.