Искатель, 2005 №4
Шрифт:
На улице он осмотрелся. Попов стоял у девятиэтажного здания, неподалеку светились огни «Роял Парка».
Остаток ночи Андрюша пробирался к 36 причалу, умываясь у колонок, прячась во дворах и подворотнях, избегая освещенных улиц, и все это время он клял себя за безволие, за авантюризм, за потакание страстям и просто глупость.
Тайфун потихоньку-полегоньку затих, уснул, ярче засветило солнышко; небо по-прежнему дарило свою голубизну, море больше не сердилось, не грозило — оно улыбалось спокойно и необычайно по-доброму. О тайфуне забыли.
О Степанове тоже. Вернее, просто не вспоминали, пытались
Ночи стали темные. Луна никого не тревожила, все спали спокойно. Не спали спокойно лишь три человека: командир флотского экипажа — он тихонько сбрасывал пухлые ножки с кровати и в течение долгих часов шлепал ими по полу и напевал «Догорай моя лучинушка»; полковой капеллан — ночами он жадно глядел на Богородицу, истово крестился и, воровато оглядываясь, доставал из-под половицы книгу Иммануила Канта и, пробираясь между кухней и уборной сквозь дебри философских концепций, пытался понять всю прелесть категорического императива; не спал и Заки Валид-Хан — ему было тяжело.
Что их волновало? Повседневные заботы, финансовые трудности? Светлые идеалы? Осенние грезы, муки творчества?
Пришла суббота. Все шло своим чередом.
В 13 часов был объявлен сбор господ офицеров. И здесь не произошло ничего необычного.
Поконин бодрым голосом начал читать приказы командира экипажа, постепенно его голос терял звонкость, становился глуше, до той поры, пока его обладатель, запнувшись на фразе «Настоящим довожу до господ офицеров…», не уснул стоя с открытыми глазами. Как обычно, полковой командир разбудил Поконина, вылив ему на голову воды из графина и неодобрительно отозвавшись о матери, родившей такого идиота. Как обычно, по столам ходила очередная фотография, изготовленная штабс-капитаном Граве, на которой была изображена милая селяночка, скинувшая все одежды, и пытавшаяся заменить их отсутствие какой-то медалькой бравого штабс-капитана. Как и всегда, Мысков старательно вычерчивал план очередного хранилища для овощей, а фон Лер с Давыдовым играли в «очко» на будущее жалованье. Но не успел еще капеллан третьей роты выразить свое негодование по поводу изысканий фототехники Граве, не успел еще Мысков решить, где будет храниться сельдерей и морковка, не успел Давыдов просадить все жалованье, как произошло нечто неожиданное, если не сказать необычайное.
Валид-Хан встал, выбросил в окно фуражку, сюртук и медленно двинулся к выходу. Полковой капеллан закрыл лицо руками. Ужас охватил всех. Но не разверзлись хляби небесные, не повергла в прах дерзкого молния.
— What can you do, old man? — тихо спросил Валид-Хан полкового командира.
— Nothing, — тихо ответил командир экипажа и сам удивился своему ответу. Он никогда не знал английского, всегда довольствовался своим малоярославским, с изрядной примесью русского матерного, говором. И теперь столь внезапное овладение языком англосаксов ужаснуло его. На язык лезли цитаты из Харингтона и Китса. «Молчать!» — хотел закричать командир экипажа, но вместо этого он прокашлялся и начал:
— То be or not to be…
Хотя и в скверной манере провинциальных актеров, он дочитал монолог до конца и тихо сказал:
—
Капеллан тоже не остался в долгу и без всякой подготовки ошеломил окружающих «Нравственными письмами» Сенеки. Сказать, ошеломил — значит пойти против истины. После первой же фразы, сказанной не по-русски, все вернулось в свою колею. Капеллан третьей роты сообщил Граве со всем негодованием, на которое был способен, что грудь у малютки слаба. Мысков решил, что с сельдереем больше связываться не будет. Фон Лер содрал расписку на 100 рублей с Давыдова, а Поконин, которому никто не лил воду на голову и не сулил невзгод, тихо уснул, свернувшись калачиком под столом.
С необычайной грустью, тихой печалью в голосе Романовский сказал капеллану:
— Нас не понимают.
— Идем отсюда, брат, — сказал капеллан, вынимая из-под рясы потрепанный томик Шопенгауэра.
Полковой командир сорвал с себя вицмундир, с неизъяснимой русской тоской швырнул его на пол и стал топтать ногами. Отец Федор разорвал на груди рясу и остался в исподнем. После этого они вышли и тихонько прикрыли за собой дверь.
Непредубежденный наблюдатель был бы удивлен, если бы увидел через несколько минут поднимавшихся в сопку блестящего командира экипажа и грозного полкового капеллана.
Романовский был босиком, в домотканой рубахе на выпуск, в холщовых штанах, с холщовой сумой через плечо. В руках он держал связку воздушных шаров. На его голове была бурлацкая шапка, и только бритые щеки, непомерная упитанность и ухоженные ногти выдавали в нем выходца из дворянской семьи, которому только отцовские долги закрыли дорогу в гвардию. Он беспрестанно цитировал Рембо, говорил по-французски с легким марсельским акцентом и прерывался только для того, чтобы крикнуть «Бог мой, какая прелесть…»
Отец Федор тоже принарядился. Он был одет в костюм кочующего цыгана и толкал перед собой тяжелую тачку, груженную щебнем и булыжниками. Булыжник срывался, тележка не хотела подниматься в сопку, но сравнение с Сизифом не приходило в голову полковому капеллану, и не хулы и молитвы срывались с его языка; отец Федор цитировал нравственные законы Канта, периодически произнося фразу «Страдание очищает…»
Они поднимались по узкой тропинке. По обочинам стояли статуи, присмотревшись к которым отец Федор воскликнул:
— Смотрите, это же Мишка Волк. А это — купчина из городского лабаза… А это — контрабандист Прохор…
Романовский тоже присмотрелся к статуям:
— Да нет. Это статуи из московского музея изобразительных искусств. Эпоха Рима, статуи римских императоров.
— А что же у них рожи такие бандитско-купеческие?
— Такова диалектика жизни, отец Федор. К власти приходят люди как раз с такими лицами.
Отец Федор бросил свою тачку, остановился и, подбоченившись, стал очень пристально смотреть на командира экипажа.
— Может, и государя императора лицо вам не нравится? — спросил он и, не дожидаясь ответа, бросился на Романовского. Отец Федор схватил командира экипажа обеими руками за бурлацкую шапку, отчего она налезла Романовскому на глаза и уши, и стал сильно трясти, приговаривая: «Я тебе покажу, как о Государе без почтения…» Романовский от неожиданности выпустил из рук шарики, и они полетели вверх. Потом командир экипажа изловчился и сильно ударил капеллана под дых, соперники крепко схватились и упали на землю. Некоторое время они еще барахтались в жаркой схватке, а потом успокоились и снова стали подниматься по тропинке.