Искатель, 2005 №4
Шрифт:
— Кто не клюнул?
— Денег нет, говорю.
— Может быть, я могу выступить в качестве вашего мецената с учетом моих возможностей?
Поручик замахал руками:
— Что вы! Я просто так сказал! Еще выгонят со службы и сошлют куда-нибудь в Сибирь.
— А в Бога вы веруете? Как насчет воздаяния за дела наши?
Но поручик уже был у двери дома. Обернувшись, он строго сказал:
— Господин штабс-капитан! Вы иноверец, и тему веры христианской я попрошу вас не затрагивать.
Румянко взялся за ручку двери, и в этот момент Валид-Хан бросился к нему и, схватив за ворот, оттащил за угол дома. Там штабс-капитан сбил поручика с ног, завернул руки за
— Смертельная борьба барину, — объявил штабс-капитан. — Болевой прием на руку.
Поручик застонал, а Семен бросился в кусты, и уже оттуда донеслись его слова:
— Ничего не знаю, ничего не видел. Живот прихватило, сидел в кустах, гадил…
А штабс-капитан негромко говорил поручику на ухо:
— А я хотел бы все же поговорить о вере. Нам кажется, что Бог не контролирует нашу жизнь. А более всего нам кажется, что он обязательно забудет нам дать то, что так важно и необходимо для нас. Причем, мы, конечно, сами решаем, что для нас наиболее необходимо. Мы привыкли думать о себе, как о верующих, раз мы верим в Бога. Но «и бесы веруют». Мы же становимся верующими, когда начинаем доверять Богу! Вам надо учиться доверять Ему. Что Он контролирует вашу жизнь. Раз Бог привел меня к вам этой ночью, значит так необходимо. Пусть эта ситуация послужит для вас уроком. А сейчас вам нужен духовный наставник, старший товарищ, который поможет вам разобраться с собой, и своими отношениями с Богом и людьми, кто будет молиться о вас. Сейчас я ваш наставник. Подпишите документ.
Валид-Хан перешел на удушающий прием и продолжил проповедь уже более прозаически:
— А не подпишешь — удушу.
Поручик замычал.
— Семен! — крикнул в кусты штабс-капитан. — Подай их благородию господину поручику перо и документы на подпись.
Семен подал лежащему поручику амбарную книгу, сунул в свободную руку перо. Румянко подписал, и непрошеные визитеры бросились вон с его двора.
Они быстро двигались в сторону полка. Но поручик Румянко двигался быстрее — почти настоящим легкоатлетическим бегом на носках и с хорошей работой рук он обогнал их с криком: «Вы свое получите! Подам рапорт командиру!».
Валид-Хан отправил Семена домой, а сам пошел в строевую часть полка. Там находился писарь Сидорчук.
— Был здесь поручик Румянко? — спросил его штабс-капитан.
— Так точно, были. Рапорт принесли.
— Фельдъегерская почта на завтра готова?
— Так точно.
Валид-Хан протянул ему бумаги:
— Забрось туда.
— Не могу. Командир посмотреть должны… Да и опечатано уже…
Далее последовал долгий базарный торг. Собеседники божились, крестились, матерились и клялись, в результате торга стороны заключили следующее соглашение.
Первая сторона в лице писаря Сидорчука обязалась распечатать фельдъегерскую почту, заложить туда бумаги штабс-капитана и снова запечатать почту. Также первая сторона выдавала второй стороне рапорт поручика Румян-ко для последующего уничтожения вышеупомянутого документа. Вторая сторона в лице штабс-капитана Валид-Хана обязалась в срок до полудня следующего дня оплатить оказанные первой стороной услуги. В качестве оплаты первая сторона принимала: сапоги хромовые новые («муха не сидела»), десять рублей и книгу о похождениях знаменитого любовника Гонсалеса с картинками. Кроме того, вторая сторона обязалась в два ближайших дежурства не заметить ночное отсутствие в полку первой стороны.
В дальнейшем стороны свои обязательства исполнили.
На рассвете Степанова расстреляли…
Можно было бы много рассказывать о том, как это было. Как
Можно было бы рассказать, как тяжело, в муках умирал Степанов от множества ран, ни одна из которых не оборвала его жизнь сразу, как полковой врач, изрядно нетрезвый, пошевелил сапогом его тело и, вяло махнув рукой, произнес: «Можно вскрывать…», как плакал, упав на землю Володин, размазывая по лицу грязь и слезы, как Чух-лов, глядя на Володина, заносил очередные пометочки в свой блокнот… О многих деталях можно поведать.
Но мы не станем этого делать.
Нам и так тяжело.
Попов очнулся. Он лежал на спине, во рту было полно слюны, голова была в чем-то липком и страшно болела. Андрюша находился на каком-то чердаке — над головой в тусклом свете, проникавшем с улицы, виднелись чердачные перекрытия. Попов хотел повернуться, но при малейшем движении голова страшно раскалывалась, и Андрюша мысль о движении на некоторое время оставил. «Здорово они меня», — подумалось ему. Потом он стал вспоминать подробности прошедшего дня. При мысли о том, что вслед за пьянством придется оставить и случайные связи, Андрюша загрустил, но тут же ему стало легче, и он нашел в себе силы повернуться. То, что он увидел, радости ему не добавило.
У чердачного окна лежал человек, время от времени поглядывая то в окно, то в оптический прицел лежащей рядом с ним винтовки.
«Вот же влип!» — подумал Андрюша и стал потихоньку отползать, не обращая внимания на состояние головы, рук и единственного приличного костюма.
Человек заметил его и спокойно, даже как бы нехотя, подошел к нему. Снизу он казался просто огромным. Его заляпанные грязью кроссовки уперлись прямо Попову в лицо. Человек навел на Андрюшу пистолет с глушителем и прошипел:
— Лежи, падла, как лежал, а то пришибу!
Андрюша замер, но когда человек снова занял свое место у окна, он снова пополз неизвестно куда, подальше от страшного человека. Тот снова подошел к нему, но на этот раз очень больно ударил Попова ногой в живот, и снова занял свою позицию. Андрюша снова пополз, и снова получил удар. Так продолжалось несколько раз, и снайпера это даже развлекло и развеселило. А когда Андрюша отполз, по его мнению, слишком далеко, он с легкостью подтащил Андрюшу за ногу на прежнее место и снова уставился в окно.
— Мужик, отпустил бы ты меня, я знать ничего не знаю, я тут случайно… — заканючил Попов, но мужик дотянулся до него на этот раз рукой, и Андрюша замолчал.
Сколько было времени, где Попов находился, было неясно. Много было и другого неясного, особенно туманными были ближайшие перспективы. Андрюша неудобно лежал на каких-то камнях. Он зажал камень в кулаке и стал ждать. Ждал он долго, и когда снайпер на какое-то мгновенье отвлекся, Андрюша собрал все свои силы и решимость и обрушил камень на голову врага. Он снова и снова лупил врага по голове, то страшно крича что-то нечленораздельное, то приговаривая: «Вот тебе власть сильного, вот тебе индивидуальный террор, вот тебе партизанщина! Патриа о муэрте!» Снайпер затих. Попов пощупал его пульс, пульс был. Андрюша, покачиваясь, куда-то побрел, нашел выход и стал спускаться по лестнице вниз. Когда Попов услышал наверху отдаленный выстрел, он, как мог, ускорился, но все равно двигался очень медленно. Андрюша очень устал, ему было очень плохо.