Искатель, 2005 №4
Шрифт:
Валид-Хан не доискивался подробностей, когда у Виолетты с Лигуновым возник роман, но метался по комнате и кричал: «Виолетта! Но почему он? Жандарм! Убожество!» Он замахивался на ротмистра кулаком, а тот хватался за шашку. Виолетта плакала. Все это напоминало разборки портовых рабочих, но Валид-Хану было не до эстетики поведения, принятой среди представителей их класса. Все могло кончиться дракой, дуэлью или просто убийством, но тут появился Степанов, и весь скандал как-то сам по себе сошел на нет, и даже все зеркала в гримерной остались целы.
— Эх, Семен, — заговорил штабс-капитан, — ты читаешь, по моему требованию, книги великих мыслителей,
Валид-Хан стал опять вспоминать, как они со Степановым ушли из гримерки, оставив счастливого соперника наедине с Виолеттой, а потом сидели в ресторане, пили коньяк.
— Она меня бросила, — пьяно сожалел штабс-капитан. — Сожгла дотла, выжгла всё внутри меня, а потом просто безжалостно выбросила.
— С какой целью вы вели свои отношения столько лет? — не верил ему Степанов. — Я глубоко убежден, что для людей существует только один смысл вести такие отношения — с целью создания семьи. А раз так, то обе стороны должны это хорошо понимать, равно как и свою ответственность и за происходящее, и за другого человека…
— Когда она появилась в моей жизни, я был красив и богат. А сейчас я не так молод и совсем не богат…
— Если отношения серьезные, то люди совершают помолвку. Это означает и для людей, и для окружающих, что у них самые серьезные намерения. А если таких серьезных намерений нет — не за чем и встречаться, тем более в течение многих лет.
— Она оттолкнула меня — на этот раз навсегда. Что самое страшное, я всё понимаю. Понимаю, что она права.
— Вы не хотели создать семью. А у нее были серьезные намерения. Вы не были и не станете ее опорой…
— Я — банкрот. Я пуст. Я хочу валяться пьяным в луже на обочине дороги и смотреть на звезды…
— А еще можно пройти в рубище по площади… — пошутил Степанов.
— И громко читать при этом стихи, — продолжил его мысль Валид-Хан.
— А еще можно уйти в народ…
— Или в монастырь…
— Или завести огород на дальней сопке…
— Или пойти в Тибет босиком…
Валид-Хан отогнал воспоминания и снова стал наставлять денщика:
— И даже позже, когда ты совершенно отупеешь от нищеты и тяжелого неблагодарного труда, даже тогда тебе будет сниться твоя первая любовь, а, проснувшись, ты будешь искать что-то, как заядлый курильщик ищет ночью куда-то запропастившуюся последнюю папиросу, не ведая, что ищешь ушедшую любовь. Не ищи, голубчик, не найдешь.
Штабс-капитан приподнялся и отрывисто и резко, хотя и негромко, скомандовал денщику:
— Смирно!
Сенька вытянул руки по швам, а Валид-Хан достал перо, бумагу и быстро написал записку. Тем же строгим голосом обратился к денщику:
— Слушай, бестолочь, внимательно. Способен пострадать за царя и отечество?
— Так точно, вашбродь!
— В таком случае сейчас же незамедлительно снесешь
Сенька поплелся к Степанову, проклиная дождь и хозяев жизни. У крыльца квартиры Степанова под навесом он зажег спичку и, не в силах сдержать любопытство, записку прочитал. Она оказалась не очень интересной и содержала примерно то, что Сенька и предполагал: «Степанов, не ввязывайтесь в дело Лигунова. Вам не простят, уж очень повод хорош. В какой бы ипостаси вы бы не вступили в контакт с Мишкой Волком — спросите ли вы случайно у него время, защитите ли от него ночного прохожего, — вас все равно обвинят в соучастии действиям его банды. До меня дошел слух, что его подручные убили корову двоюродной племянницы жены градоначальника. А это уже попахивает террористическими действиями против представителей власти. Мишка откупился, но где-то в недрах Охранного отделения пометочка осталась. Берегите себя, сидите дома. В конце концов, половина дел на флоте не делается, а половина делается сама по себе, обойдутся и без вас. Абсолютный дух да пребудет с нами. Шустове — кий коньяк очень хорош».
К вечеру следующего дня выяснилось, что ротмистр Лигунов действительно привез заезжую петербургскую певичку из ресторана «Золотой Рог» со странным именем Виолетта и собирается венчаться с нею, чему очень воспротивился знаменитый Мишка Волк, глава мафии большого порта. Лигунов был обречен. Что было делать бедному ротмистру? Упасть на колени перед полковым командиром, умолить его выдать пистолет и патроны, а затем, написав завещание, вооружившись, всю ночь вглядываться в темные окна, утирать со лба холодный пот и креститься, ожидая Мишкиных бандитов? Слабость этого варианта Валид-Хан с завидной легкостью доказал Степанову, не прибегая ни к теории игр, ни к опыту Бисмарка. Действительно, какой же командир пойдет на чрезвычайное происшествие, весьма губительное для карьеры.
— Но как же, как же, — горячился Степанов, — каков бы он ни был этот Лигунов, но это же гибель личного состава, потери вне боевой обстановки, и так далее. Однако это не менее губительно для командирской карьеры?
Но Валид-Хан только с взрослой снисходительностью смотрел на Степанова. Столь же легко отверг он и другие варианты: помощь полковых офицеров («свой сюртук ближе к телу»), матросскую оборону («чрезвычайное происшествие, весьма губительное, да и нужен он больно матросам»), обращение к властям («городовой один на весь остров, труслив, собака»).
Лигунов был обречен. Все это знали. По всей видимости, знал это и он сам. Но почему-то никто об этом не говорил, и в вечерние планы господ офицеров не вносилось никаких корректив. Да и правильно. Действительно, и сюртук свой ближе, и городовой один и… В общем, смотри выше.
Один Валид-Хан повел себя весьма странно. Нет, поначалу все шло как обычно. Погоняв Сеньку по основам мировоззрения Ницше и выдав ему за мировоззренческие успехи рубль, штабс-капитан велел тщательно сей же час приготовить фрак и цилиндр. Но после этого все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы налить себе рюмочку коньяку, выпить и закусить, Валид-Хан извлек из-под кровати две весьма запыленные пудовые гири и в течение часа мучил свое тело японской гимнастикой. Изрядно пропотев и проделав несколько движений английского бокса, он с величайшей тщательностью соскреб щетину и отправился в баньку.