Искатель, 2002 №5

Левицкий Андрей Юрьевич

— Здравствуй, фазанчик, — улыбнулась она.

— Меня зовут Викентий.

— Да я знаю.

— А тебя?

— Кличь Машей.

Ярко-желтая кофта, темно-желтая юбка и светло-желтые янтарные бусы. Волосы свободно распущены по плечам и спине, имеют какой-то интимный блеск.

— А где мотоцикл? — спросил художник.

— В подвал затараканила.

— А тут… гадаешь?

— Неужели ты своей судьбой интересуешься?

— Любому интересно.

— Нет, Викентий, счастливые не гадают.

— Сама же мне наговорила про тюрьму…

— Лошадь спотыкается, а гадалка ошибается.

Он

не знал, что небольшая скуластость может быть такой привлекательной. И не знал, что чернота глаз может не отпугивать, как его «Взгляд», а призывно блестеть. Не оттого ли, что игра взгляда как бы соединяется с игрой малиновых губ?

— Маша, а как ты угадываешь судьбу?

— О человеке все говорит и на язык просится.

— Глаза, выражение лица?..

— Вот прилипли к глазам. А одежда, прическа, манеры?.. Все! Например, часы. Если золотые, то богат; если простенькие, то лодырь; если вообще без часов, то спьяну потерял; если одет круто, а часов нет, то оставил у любовницы; если часто на них смотрит, то…

— Спешит, — подсказал художник.

— То часы краденые.

От этого незатейливого разговора Викентий чувствовал приятную легкость, будто с каждым ее словом уменьшалось притяжение земли. Да цыганка и сама легкая: казалось, возьми ее за руки — и взовьешься над ларьками.

— Викентий, ты ведь один живешь?

— Да.

— Почему не женишься?

— Я художник.

— Ну и что?

— Творец, который сам горит, сжигает того, кто рядом.

— Забубенно говоришь…

— Гений работает на историю, и ему плевать на жен, детей и родственников. При каждом великом был один человек, два, три, которые тихо клали свои жизни в пламя творца. Поэтому я одинок.

— Викентий, а если полюбишь женщину?

— Что такое любовь? Природа требует секса. И уж если им заниматься, то лучше с женщиной симпатичной.

У него чуть было не вырвалось: «как ты». Но о сексе он не думал: единственное, что ему хотелось, — это прикоснуться губами к ее смуглой скуле. Видимо, он все-таки потянулся, потому что Маша погрозила ему маленькой веточкой жасмина. Викентий удивился:

— Почему не роза: вся восточная поэзия пропитана ее ароматом?

— А я люблю жасмин.

— Маша, приходи ко мне в мастерскую: я тебя нарисую.

— Зачем?

— Портрет в подарок.

— А его можно будет продать?

— Не лучше ли повесить над кроватью?

Она задумалась, смешно поигрывая полными малиновыми губами. Викентий не стал ждать: вырвал листок из записной книжки и черкнул адрес.

— Маша, я всегда дома.

— Нет, я лучше принесу букет жасмина, ты его нарисуешь и мне подаришь.

— Хорошо, но торопись — жасмин скоро отцветет.

Рябинин полагал, что случайность — это всего лишь первый шаг закономерности. В сущности, вопрос количества. Случайность возникает там, где чего-то мало; закономерность проявляется там, где чего-то много. То же самое и в криминале. Конфликт между двумя выпивающими — случайность, драка между десятью пьющими — закономерность.

Следователь предчувствовал драматическую развязку. Он не знал, какой она будет, и главное, пока не мог предотвратить —

мало информации. Ранними допросами да арестами лишь спугнешь. Каков главный денежный источник Лжицына? Чем он держит художника? Почему банкирша дала ему деньги? Как он поступит с пятью миллионами?.. За всем этим, скорее всего, крылась хитроумная афера.

Закономерность там, где чего-то много, а их было много: Дельфин, Бультерьер, Художник, Банкирша, Журналистка…

В кабинет впорхнула — именно! — секретарша Катя, потому что была эльфоподобна. Представить ее без бумажки в руке — что увидеть истинную даму без перчаток. Катя положила перед ним листок его обвинительного заключения.

— Сергей Георгиевич, машинистка не понимает этой фразы: «Вызванный в прокуратуру Эрдельтерьер Смокович…»

Стол, на который опиралась секретарша, мелко вибрировал от ее сдавленного смеха. Поскольку Рябинин тоже не понял, то счел за благо хохотнуть за компанию. Катя смеяться перестала.

— Вы же написали?

— Конечно, я… А, вспомнил. Не Эрдельтерьер Смокович, а дистрибьютор Смокович.

Катя почему-то рассмеялась еще веселее. Она училась заочно на юридическом факультете, слыла девушкой серьезной, что тут же подтвердила, перестав хихикать:

— Сергей Георгиевич, говорят, вчера выезжали на какое-то жуткое убийство гирей?

— Не убийство, а самоубийство.

— Сам себя убил гирей?

— Ага.

— Это невозможно.

— А почему интересуешься?

— Я же вам говорила… Пишу курсовую «Способы самоубийства».

Рябинин вздохнул: женское ли дело писать про способы самоубийства? И женское ли дело готовить себя в следователи? Эльфоподобной-то? Замуж надо выходить, семью иметь, эльфиков рожать…

— Сергей Георгиевич, так как же он это сделал?

— Виртуозно, прямо для курсовой. Вбил в потолок кольцо, привязал к нему двухпудовую гирю, веревку поджег, а сам скоренько лег на пол, чтобы голова оказалась как раз под двухпудовкой. Веревка выгорела, ослабла, гиря упала…

— Господи… Наверное, из-за любви?

— Из-за ненависти.

— К кому?

— К жене.

Катя ушла, так ничего и не поняв. С гирей-то наверняка разобралась, а вот с любовью-ненавистью… Из-за ненависти убивают не себя, а того, кого ненавидишь. Впрочем, Рябинин из-за своего возраста мог секретаршу недооценить. Катя делала самомассаж лица и тела спитым кофе, ходила в солярий, ежедневно выпивала стакан кокосового сока и говорила, что у нее есть бойфренд. Рябинин вспомнил, что опять не спросил, что такое «татуаж».

Звонил телефон. Бодрый голос Леденцова на этот раз показался бодро-напряженным.

— Сергей Георгиевич, Дельфин деньги снял.

— Как это снял?

— Обналичил, счет закрыл и пять миллионов забрал.

— Где он сейчас?

— У себя в офисе.

— Как думаешь, зачем он это сделал?

— Может быть, начинает строительство?

— Зачем сразу вся сумма, и расплачиваются по безналичке.

— Какой-нибудь пируэт…

Криминальный. Задержать его? Предъявит документы, объяснит, сочинит… И его замысла не узнаешь. Надо выждать, но чтобы тютелька в тютельку. Не пересидеть и преждевременно не нагрянуть. Счет пойдет на часы.