Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Викентий, творчество — это дело совестливое.
— Что вы этим хотите сказать?
— Красота, которая спасет мир, должна быть нравственной.
— Красота выше нравственности.
— Поэтому с женщинами ты обращался, как с кошками?
— Надо его проверить на СПИД, — подал голос Леденцов.
Рябинин напрягся, опасаясь, что художник бросится на майора. Викентий так покраснел, вернее, побурел, что темнота глаз подернулась туманной пеленой. Выдавил он хрипло:
— Я ее не убивал.
—
— Девушку на пруду…
Художник начал рассказывать, перескакивая со слова на слово. Похоже, что спокойствие его покинуло — он не знал, куда деть руки. И не смотрел в сторону майора, опасаясь его больше, чем следователя. Кончил рассказ коротко:
— Несчастный случай, а не убийство.
— Ну, допустим, неосторожное-то убийство будет.
— А за что убил журналистку? — рыкнул из угла майор.
— Какую журналистку?
— Антонину.
— Разве… она убита?
Рябинин так бы жать не стал: имелась справка оперативников, что в день убийства художник из дому не выходил. Правда, могли быть соучастники, но это маловероятно. Майор встал и приблизился к Викентию.
— Не убивал, говоришь? И красть дело не заставлял?
— Я попросил разузнать, подозревают ли меня.
Рябинин художнику верил, поэтому инициативу допроса у майора отобрал:
— Викентий, а что у тебя с Лжицыным?
Художник рассказал про банкиршу, про кредит и про замысел «Вик-галереи». Рябинин подумал, что, в сущности, этот художник наивен и непрактичен, как щенок. И еще пришла ему мысль, которую надо не забыть, донести до дому и записать…
…В молодости люди глупы, а потом — несчастны.
— Викентий, зачем Лжицын взял деньги из банка?
— Разве взял?
— Все пять миллионов.
— Наверное, нашел подрядчика.
У Рябинина больше вопросов не было. Они были у майора.
— Что ж молчишь про изнасилованных девиц?
— Я не изнасиловал ни одной женщины.
— Сами ложились?
— Сами, — убежденно подтвердил Викентий.
— И та, которая покончила жизнь самоубийством? — спросил Рябинин.
— Из-за этого покончила?
— Из-за чего «из-за этого»?
— Из-за сексуального предрассудка?
Рябинин не ответил. Тут еще предстояли экспертизы, тут еще предстояло думать… Если художник знал, что обладает физиологическими способностями лишить женщину воли, то у нее налицо беспомощное состояние. Тогда сексуальный предрассудок оборачивался составом преступления — изнасилованием. Но сейчас Рябинина больше занимало убийство журналистки.
— Мне сегодня, наверное, нужен будет адвокат? — спросил Викентий.
— Нет, пока вы свидетель. Можете идти, потом вызовем.
Художник не уходил, встал и прижался к стене.
— Вы мне не верите?
— Как? — удивился майор.
— Знаете, я впервые полюбил женщину, цыганку.
Майора это заявление удивило, но Рябинин знал, что после сильного стресса человек способен распахнуть душу: способен на поступок редкой откровенности. Да еще в художнике, наверное, гаптены разыгрались. Он взялся за дверную ручку и тихо поделился сам с собой.
— Я устал…
— От женщин, — пошутил Рябинин.
— Утомленный сексом. — Майор не шутил.
Продуктивно думается на ходу и на лету. Трудно представить человека, который просто сидит и думает. Впрочем, для размышлений есть удобная игрушка — сигареты. После ухода художника требовалось кое-что обдумать, но они оба не курили, и в кабинете следователя не разбежишься. Рябинин полез в шкаф за спрятанной банкой кофе, отставленной от дела месяца три назад. С чаем беседуется, с кофе размышляется.
Пили они молча. Майор знал, что Рябинин слывет за тугодума, иногда и за дурачка слывет. Вид рассеянный, сказанное ему понимает не сразу, читает долго, чуть ли не по складам… Мало кто замечал, что в результате следователь получает информации больше, чем другие; что там больше — видел то, что многим было вообще невдомек.
— По-моему, этот Викентий своими успехами у женщин красуется, — раздраженно сказал майор.
— А чего не красоваться? Сексуальность ныне в моде. Я смотрел по телевизору эстрадный концерт… Ведущая то и дело сообщала публике, кто из артистов ее возбуждает.
Разговор о художнике следователь не продолжил. Леденцов знал, что Рябинин размышляет о трупе журналистки, лежащем в морге, поэтому доложил почти официально:
— Сергей Георгиевич, все объекты под наблюдением. Один оперативник работает в ее редакции, второй проверяет друзей и знакомых, целая бригада отрабатывает дом и микрорайон…
— А пуля?
— К сожалению, нигде не значится.
— Боря, меня сейчас скорее интересует не кто, а за что?
— Ну, поводов бывает много…
— Нет, только два: деньги и ревность.
— А зависть, ссора, неприязнь?..
— Она была посредственной журналисткой, завидовать было нечему. А что за ссора — пьяная? И какой должна быть неприязнь, чтобы убить человека?
Они налили по второй чашке. Рябинин знал, что после этой, второй, начнется изжога, но пил. Ему казалось, что кофеин, возбуждая нервную систему, одновременно притупляет остроту переживаний, как бы смазывая проблему.
— Деньги и ревность… И заметь, что в этом деле присутствуют и деньги — пять миллионов, — и ревность. Ведь наверняка кто-то из девиц ревновал художника.