Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Да кто вы?
— О, забыл?
— Напомните.
— Женщина, которая вынашивает твоего ребенка.
Викентий даже не понял, что подкатило к его горлу. Не удивление, не злоба и не смущение — дикая обида впилась в дыхательные центры и на несколько секунд лишила воздуха. Почему теперь, когда он догадался, что счастливым можно быть не только от творчества и секса, но и от ожидания встречи с женщиной?
— По какому поводу звоните?
— Общий ребенок разве не повод?
— Ребенка еще нет.
—
— Ребенок не мой.
— Да неужели? — рассмеялась она хрипловато и пьяно.
— Он мой лишь генетически, — поправился художник, — а юридический отец Игорь Лжицын.
— Я жажду встречи.
— Зачем?
— Да все за тем же.
— Выбросите из головы! Я пошел на эту авантюру только по просьбе вашего мужа. Прошу больше мне не звонить!
Викентий швырнул трубку. И удивился: дикая обида скатилась с него мгновенно, как смытая водой. Эйфория счастья оказалась непроницаемой для всего худого, словно его организм поместили в волшебный скафандр. Не в этом ли суть счастья: отталкивать плохое, оставаясь с хорошим?
Художник ничего не делал, расхаживая по мастерской, по этому распластанному полуподвалу.
Счастье, эйфория… Но ведь над ними, как коршун над беззаботными цыплятами, навис враг — время. Оно может вцепиться в эйфорию, превратив ее в пасмурные будни…
В дверь звонили. Цепляясь пальцами за ручку, он открыл ее…
Белые цветы, зеленые листья и пугливый аромат закрывал улицу. Куст жасмина — и все. Нет, за громадным кустом-букетом стояла Маша. Викентий онемело молчал, справляясь с сердцебиением. Маша улыбнулась оттуда, из сплетения зелени и белых цветов:
— Может быть, впустишь?
Но оцепенелость художника так и не покинула. На Маше было простенькое белое платье в зеленый горошек, и она сливалась с букетом — словно вышла из него, унося зеленое и белое. Вместо распущенных волос две косы, как у девочки. В ушах серьги — два дубовых листочка.
— Викентий, очнись!
Он очнулся, но все делал, как опьяненный. Букет поставил в керамический кувшин, но глина огрубила его; в граненой стеклянной вазе цветы чуть ли не улыбались. Оцепенело сварил кофе, усадил гостью и смотрел, как она пьет… Его руки дрожали от нетерпения: схлестнулись два желания — наслаждаться красотой и творить.
— Маша, жасмин удивителен: цветет в середине лета, красив, отменный запах…
— Если его настоять на спирту, то, наверное, будет ликер.
— Или одеколон «Шипр».
Викентий приготовил краски и начал работать. Маша сидела рядом с букетом. Не сольются ли они на его картине в единое, непонятное и прекрасное?
— Викентий, а есть художники, которые рисовали только букеты?
— Ян ван Хёйсум из Амстердама известен своими прекрасными букетами.
Ветки усеяны цветами крупными, четырехлепестковыми и белизны нежнейшей. Откуда они у нас, на севере? И распустились незащищенно,
— Маша, ты где-нибудь работаешь?
— Ромале работают, как захотят.
— Гадают, попрошайничают?..
— Я скоро буду шовихани.
— Это кем же?
— Цыганской ведьмой: смогу проклясть, смогу излечить…
Краска ложилась неровно. Хотелось передать… Четыре белых лепестка, а в середине желтые тычинки. И лепестки раскрыты так трогательно, желтый цвет настолько нежен, что вместе они походили на раскрытые клювики птенцов.
— Маша, ты хрупкая, тонкая… Какая же колдунья?
— Я гнусь, но не ломаюсь.
— Для колдуньи ты слишком красива.
— Женщине быть красивой не обязательно.
— Почему же?
— Достаточно иметь фантазию.
Викентий заметил, что на расстоянии жасмин пахнет сильнее — букет как бы отталкивал запах от себя, стараясь залить им всю мастерскую. Пахло томно и сладковато — пахло жасмином.
— Маша, у тебя кто-нибудь есть?
— Мотоцикл.
— Я имею в виду мужчину.
— Ромале люди свободные.
Чем пахнет жасмин? Загадочным, несбывшимся, неземным…
Жасмин пахнет белизной. Нет, жасмин пахнет женщиной. Викентий знал, что где бы он теперь ни уловил этот запах, его глаза мгновенно застелит Машин образ.
— Маша, ты кого-то любишь?
— Маму.
— Я имею в виду мужчину…
— Мужчины любить не умеют.
— Ну, неправда…
— Они умеют только приставать.
Куст жасмина похож на женщину в белом, случайно зашедшую в мастерскую. Нет, женщина в белом пришла к нему в гости. Сегодня утром был густейший туман, машины с фарами ходили. Облако тумана стало женщиной в белом платье с букетом белого жасмина и пришло к нему.
— Маша, ты никогда не занималась… любовью?
— Не понимаю…
— Что тут понимать? Заниматься любовью.
— На курсах кройки и шитья занималась.
— Я про любовь…
— Любовь — это состояние. А ты, наверное, про секс?..
Викентий понял, что сегодня картины он не напишет. Его взгляд бегал туда-сюда, с букета на Машино лицо и обратно. Но писать-то надо не лицо… отяжелела. Кисть не касалась полотна, а волочилась. Из-за Машиных блестящих глаз… Из-за ее нежных скулок… Есть ли сила, способная удержать?
Художник бросил кисть, встал, отодвинул — или раздвинул? — ветки жасмина и положил руки на Машины плечи. Она вздрогнула и отпрянула. Викентий все-таки успел поцеловать ее в желанную скулу. И уже обнял за более желанную талию, тонкую, уместившуюся в круге одной руки. Но Маша выскользнула, словно была из теплого льда. Художник замер — обиделась?
Маша взяла свою легкую сумочку и ею помахала.
— Викентий, ты устал.
— Да, устал, — безвольно согласился он.
— Завтра в это же время, — пообещала цыганка.