Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Боря, все под наблюдением?
— Так точно.
— Художник?
— Сидит в своем подвале.
— Дельфин?
— У жены не живет, она куда-то уехала, но за квартирой мы следим.
— А где же Дельфин живет?
— В офисе.
— Бультерьер?
— За городом, в доме хозяина, вместе с охранником-чеченцем.
— Банкирша?
— Тоже присматриваем.
Рябинин чувствовал, что кончились случайности и начались закономерности. Он не сомневался: деньги взяты для какой-то крупной операции. Не сомневался и в
После встречи с Машей Викентий работал с неизведанным вдохновением. Джинсы, выгоревшие до белесых нитей, были усеяны застывшими каплями желтой краски. Синяя майка играла разноцветными мазками, как петушиный хвост. Вспотевший лоб отливал старинной бронзой. В мастерской пахло льняным маслом и скипидаром…
Как защититься от пустопорожней жизни? Толстые стены мастерской не спасали. Надо заслониться собственным биополем. И стать одиноким. Но люди боятся одиночества. Почему? Викентий улыбнулся от пришедшей мысли, похожей на классический афоризм: одиночество — это неудовлетворенная потребность в чужом биополе.
Викентий застыл, поняв другое, более важное: теперь он нуждался лишь в одном биополе — цыганки Маши. Или застыл от звонка в дверь, потому что кто-то пытался пробить брешь в его биополе…
На панели у порога стояла женщина в белом свитерке и красных гранатовых бусах. Она поддернула на плече ремень тяжелой сумки.
— Здравствуйте, вы меня узнаете?
— Да, криминальный вестник. Как нашли мой адрес?
— Имя знала. Через Союз художников…
— И что вам угодно?
— Меня звать Антониной.
— Пришли мне это сообщить?
Она смущалась, хотя ее челке, черным очкам и впалым щекам смущение не шло, смущалась и давила громоздкой сумкой, вдавливая художника в мастерскую. Сумку он бы выдержал, но она спросила беспомощным голосом:
— Разве вы меня не впустите?
В мастерской, усадив журналистку на березовый пень, он спросил грубовато:
— Ну?
— Я хочу взять интервью.
— О чем?
— Об эротической живописи.
— Почему у меня?
— Большинство художников в возрасте. И я с вами уже знакома.
Логика всегда убеждает. Викентий сходил на кухню, вымыл руки и вместо майки надел рубашку-распашонку. Мысль о кофе отбросил. Журналистка сидела на пеньке, как в кресле: закурила, диктофон на коленях, сумка на полу. Художник предложил:
— Давайте пока без записи. Что вас интересует?
— Можно буду звать по имени?
— У художников отчеств нет.
— Викентий, эротическая живопись… Это обнаженное тело?
— У нас в стране не эротическая живопись, а розовые сиськи.
— А за рубежом?
— Там родилась так называемая половая живопись. Там жил культовый художник Ив Клейн. Его главная картина называется «Большой
Он умолк. Ему показалось, что дым от сигареты осел на ее глаза — они затуманились и вдруг вроде бы начали терять смысл.
В общем-то волевое лицо стало слегка дурашливым, как у куклы.
— Викентий, и что на картине изображено?
— Главное — не что изображено, а как. Краски на холст наносились при помощи полового органа.
— Очень интересно…
— Самый простой способ этой живописи: тела намазываются краской, расстилается холст, и парочка на нем занимается сексом.
— И что же выходит?
— Абстрактная живопись.
Он не мог понять лица журналистки. Похоже на обычное любовное томление девиц в его присутствии. Взгляд с поволокой, глубокое дыхание, рассеянность… В то же время на лице явная забота, больше похожая на тревогу. Может быть, журналистка волей давит свое томление?
— Викентий, эти картины имеют успех?
— Как и секс.
— Но секс — чистая физиология.
— Он и социален.
— Вы имеете в виду браки и прирост населения?
— Я имею в виду секс как наркотик.
— Не понимаю.
— Один от проблем забывается работой, второй колется, третий пьет горькую… А четвертый меняет женщин, как бутылки пива. Разве любовь слабее бутылки вина?
Художник вдруг заметил, что диктофон включен. Взрывная волна крови ударила в голову. Забыла выключить или фиксирует его слова умышленно? Зачем? Он хотел охладить взрывную волну, но вторая; еще горячее, залила виски жаром — точнее, ударила в них догадкой…
Она не журналистка — она работник милиции. Опер из уголовки. Подослана. На выставке полно было художников — подошла к нему; и молодых художников много — приехала к нему. Это не могло быть совпадением.
Викентий не то улыбнулся, не то оскалился. Он сделает так, что она в своем отчете не сможет даже его упомянуть. И художник приблизился к ней, вырубил диктофон, взял ее под руку и поднял. Журналистка спросила невнятно, как сквозь вату:
— Что?
— Пойдем, насчет наркотика…
— Угостишь кофе?
Он подвел ее к дивану и резко приказал:
— Снимай брюки…
Когда они остыли и художник сел рядом, он впервые рассмотрел ее глаза — серые, с ресницами, смоченными слезами. Антонина вздохнула; да нет, всхлипнула. Художник удивился:
— Что с тобой?
— Так грубо…
— Антонина, ты же стучишь на меня.
— Кому… стучу?
— Тому, кто тебя подослал.
— И кто меня подослал?
— Уголовный розыск или прокуратура.
— Какая глупость…
Она плакала. Викентий просмотрел несколько номеров криминального вестника и прочел ее статьи после их знакомства на выставке. Умные работы о наркомании, причину которой она видела в бездуховности общества. Строгая серьезная женщина с впалыми волевыми щеками. Сидит и плачет украдкой. Художник свои подозрения обосновал: