Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Викентий, что же ты молчишь?
— Тамара, не будет у нас любви, как у Клинтона с Моникой…
— Почему?
— Я уезжаю в Сибирь расписывать Собор.
— И на сколько?
— Думаю, года на три.
— Ты же хорошо зарабатываешь и здесь!
— Мне нужны большие деньги.
— Для чего?
Он встал и прошелся по паласу, выдерживая психологическую паузу. Пока на лице банкирши ничего не было, кроме томительного ожидания. Художник заговорил тоном неуверенным, словно ему требовался совет:
—
— Пиши больше картин.
— И куда девать?
— Продавать, выставлять…
— Где выставлять, где? Ты знаешь, сколько в городе художников? В начале перестройки понаехали иностранцы и брали всякую мазню. Вся бездарь взялась за кисти. Но иностранцы кончились, насытились. И художники остались без работы.
— Ну, а вернешься, что изменится?
— Тамара, я мечтаю о собственной галерее.
— Купить?
— Построить.
— Но это же большие деньги…
— Банкирше ли говорить о больших деньгах? — усмехнулся художник.
Намек она поняла. Белая кожа — нет, не покраснела — еще сильнее побелела до неживого блеска. Черные узкие глаза казались помарками. Тонкие губы сжались и пропали. Наконец, она вздохнула.
— Викентий, ты представляешь, что значит в городе затеять строительство?
— Да, — уверенно заявил художник, проинструктированный Дельфином. — Есть в центре небольшой земельный участок с недостроенным кирпичным зданием…
— И сколько нужно денег?
— Пять миллионов.
Она вновь провалилась в небытие. Викентий же вскочил и начал вытаптывать дорожку в паласе от кресла до двери. По мере этого хода он распалялся уже не чужой волей, не волей Дельфина, а своею собственной.
— В моем запаснике до сотни картин! А иконы? Я работаю ежедневно, пока не онемеет рука. Вик-галерея! Ты только представь: длинное узкое помещение, а в конце висит мой «Взгляд».
— Мальчишка! По-твоему, я сейчас достану из сейфа пять миллионов банковских денег и дам тебе?
Он увидел ее новое лицо: раздутые ноздри, разомкнутые губы, расширенные глаза. То лицо, с каким она работала, а не говорила о любви, — деловито-стервозное. Художник подошел к ней, нагнулся и поцеловал в лоб.
— Тамара, успокойся, не надо мне никаких денег.
И она это сделала: закрыла глаза, вздохнула и, казалось, уснула. Он не мешал. Художник никогда не верил в эту авантюру. Сила любви… Деньги сильней. Но искусство сильнее их вместе взятых. Только банкирше — что гусь, что лебедь. Она заговорила тихим, даже подавленным голосом:
— Кроме меня, есть правление банка, служба безопасности, служба внутреннего контроля, кредитный совет…
— Значит, кредиты даете?
— Да, но под художественную галерею кредитный совет денег не даст.
— А ты, председатель правления банка, разве не можешь дать своей властью?
—
— У меня такой случай.
Художник обнял ее сзади, положив руки на грудь. Он их пошевелил ласково. Тамара дрогнула, как под током. Викентий перегнулся и поцеловал в губы с такой силой и долготой, что она задрожала вместе с креслом. Отпустил, боясь, что задохнется.
— Викентий, дорогой… Кредит нужно оформлять. Как? Кому?
— Придет менеджер, принесет документы: экономическое обоснование, бизнес-план, гарантийное письмо, расчетный счет в банке…
— И что за гарантия?
— Крупные земельные участки в курортной зоне.
— Хорошо, пусть приходит, но кредитный договор заключим только на год, под пять процентов.
— Нам года хватит.
— Викентий, что ты со мной делаешь?
Тамара поднялась, выглянула в приемную, что-то сказала секретарше и закрыла дверь на ключ. И диван был слишком узок, и юбка слишком узка… К дивану нашлись два стула и одно кресло для вытянутых ног. Ну, а юбку снимать она не стала, задрав ее по-простецки…
Кабинет пребывал в редком состоянии — в тишине. Хозяин же кабинета пребывал в нередком, в последнее время участившемся состоянии — глубочайшей депрессии. Перед ним стояла чашка до того густого чая, что ложка, казалось, воткнулась в темную массу.
Рябинин только что приехал с места происшествия. Из подвала девятиэтажки. Изнасилована и задушена пятилетняя девочка. Пора бы привыкнуть. К чему? К преступности он привык — не мог привыкнуть к беззаконию. Его опыт и фантазия рисовали дальнейшие события этого выезда: гуманизация и апелляция, суды и пересуды, амнистии и помилование… А смертная казнь отменена.
Он отпил тепловато-горького чая. Насыщенная жидкость вызвала в желудке короткий спазм. Ну да, ведь еще ничего не ел…
Майор вкатился в кабинет, как рыжее солнышко. И рыжеватый взгляд — за счет рыженьких бровей — сразу определил:
— Хандрим, Сергей Георгиевич?
— Боря, мы тут колотимся абсолютно зря…
— В смысле?
— Государство и общество против наказания преступников.
— Как это против?
— Не желает наказывать.
— Сергей, пьешь слишком крепкий чай.
— Боря, помилование — исключительный акт. А комиссия по помилованию освободила от наказания более пяти тысяч преступников.
— Видимо, всякую мелочь.
— Боря, убийц!
— Не может быть!
— Помилование поставлено на поток. А возьми амнистии. Что: изменилась ситуация в стране, другие нормы закона, преступник исправился? Нет. Одна амнистия кончается, другая начинается. Еще ведь есть условно-досрочное освобождение. Боря, мы преступников не наказываем, а слегка пугаем. Поэтому готовься к росту криминала. Теперь подонкам бояться нечего.