Хранители Братства
Шрифт:
Брат Оливер покачал головой.
– «Кто спешит разбогатеть, тот не останется ненаказанным». [54]
– «За все отвечает серебро», [55] – с непоколебимой уверенностью произнес Дворфман.
– «Напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то», [56] – презрительно сказал брат Оливер.
– «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, – Дворфман с высокомерным выражением окинул взглядом комнату, прежде чем закончить, – а у неимеющего отнимется и то, что имеет». [57]
54
Книга
55
Книга Экклезиаста, 10:19.
56
В англоязычной Библии это Псалтирь, 39:6. В русском синодальном переводе – Псалтирь, 38:7.
57
Евангелие от Матфея, 25:29.
Еще один нетерпеливый взгляд на часы.
– Думаю, мы достаточно наигрались, – сказал Дворфман, повернувшись к выходу.
На щеках брата Оливера возникли два ярко-розовых пятна, а пухлые руки сжались в бесполезные кулаки.
– «К вам сошел диавол, – объявил он, – в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени». [58]
Рука Дворфмана легла на дверную ручку. Он оглянулся на брата Оливера, снова сверкнув легкой улыбкой, как бы говоря: «теперь мы друг друга поняли», бросил еще один взгляд по комнате, и произнес напоследок:
58
Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 12:12.
– «Не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать его». Книга Иова, глава 7, стих 10.
И он ушел.
Брат Оливер с протяжным выдохом выпустил сдерживаемый в груди воздух.
Покачивая головой, я заметил:
– «В нужде и черт священный текст приводит». [59]
Брат Оливер недоуменно посмотрел на меня.
– Это из Нового Завета? Я такого не припоминаю.
– Эээ, нет, – ответил я. – Это Шекспир, «Венецианский купец». – Я откашлялся и добавил: – Простите.
59
Перевод: Т. Щепкина-Куперник.
Глава 9
Вырезки со статьями отца Банцолини оказались, пожалуй, самым сложным испытанием, из тех, что он давал мне. Каким же серьезным писателем он был! Его статьи представляли собой работу медлительного, но обстоятельного автора, искренне стремящегося объяснить каждую мелкую деталь любого вопроса.
К сожалению, он владел лишь одним типом предложений – тем, где за подлежащим идет сказуемое, затем, после запятой, еще одна пара подлежащего и сказуемого, и точка. Он использовал только такие предложения, рассказывая о чем угодно. Сложносочиненное предложение, конечно, вполне расхожая и допустимая вещь, но семь тысяч таких предложений подряд могут слегка утомить. Через некоторое время, единственным вопросом читателя становилось то, какое слово последует после запятой: «и», «но» или «или».
Но мне пришлось прочесть все эти статьи. Отец Банцолини на исповеди передал мне свои труды с такой застенчивой гордостью, что я понял: мне придется не только прочитать, но и полюбить их. Или, по крайней мере, найти в каждой статье что-то достаточно привлекательное в преддверии встречи с их автором.
Потому что я оказался перед настоящей дилеммой. Если я солгу отцу Банцолини, мне придется признаться ему на исповеди, что
И поэтому я читал. Я узнал гораздо больше, чем хотел, о трудностях, с которыми сталкивались миссионеры в новообразованных независимых африканских государствах, об отношении церкви к так называемой «протестантской этике», о движении за права женщин среди католиков, о феодализме и общественном транспорте, о трудностях при переводе Библии, и других темах, как священных, так и мирских. К тому времени, как я закончил, я чувствовал себя одновременно и просвещенным и невеждой. [60]
60
В английском языке слово profane, которое использовалось в этом и в предыдущем предложениях, может означать как вполне нейтральное «мирской», «светский», так и обидное «невежественный».
Что ж, во всяком случае, я на какое-то время отвлекся от своей личной дилеммы, которую можно было довольно точно выразить в стиле отца Банцолини: «Должен ли я остаться в монастыре, или я должен покинуть монастырь?» Размышления над этим вопросом ни к чему меня не привели, так что отвлечься не помешает. Как отметил сам отце Банцолини в своей статье «Подсознание и Святой Дух»: «Мы думаем, что думаем о чем-то другом, но все равно продолжаем думать об изначальной теме».
Итак, я прочел все статьи, начав во вторник вечером и закончив ранним утром среды. Затем я прогулялся по крытой галерее, стараясь состряпать некие лестные и в то ж время правдивые отзывы о каждой статье. Я мог бы назвать их интересными, что было справедливо в отношении некоторых, например: «Великие боксеры-католики», или «Почему животные не обладают душой». Я мог бы сказать обо всех статьях, что они насыщены фактами, и представлял, как с воодушевлением говорю отцу Банцолини: «Я даже не знал, что…», заполнив пропуск чем-то подходящим.
Но в глубине души я чувствовал, что требовалось нечто большее. Сомневаюсь, что отец Банцолини, ведя свою обычную жизнь, был настолько завален похвалами за свои писательские труды, что пресытился и стал к ним безразличен. На самом деле, у меня возникло сильное подозрение, что он жаждал всестороннего обсуждения и «позитивного отклика», как он выразился в своей статье «Исповедь: улица с двусторонним движением». Нужно больше, чем парочка заранее продуманных двойственных предложений, чтобы утолить этот голод.
Размышляя над этим, я все больше понимал, что мне понадобится профессиональная – или хотя бы полупрофессиональная – помощь. Брат Сайлас регулярно читал книжные обзоры в «Санди Таймс» и, как мне кажется, он все еще сохранил в душе нечто криминальное. Мог ли он помочь? Не столько с определенными фразами, сколько с общим уклончивым подходом. Уклончивость – определенно то, к чему я стремился, но не был уверен, как этого достичь.
Впрочем, если задуматься, брат Сайлас не производил впечатление уклончивого типа. Какими бы ни были его связи с криминальным и литературным миром, его нынешний взгляд на жизнь был скорее прямолинейным. Поговорить с ним наверняка стоило, но я сомневался, что брат Сайлас был тем знатоком, что мне нужен.
А кто еще мог помочь? Расхаживая взад-вперед по крытой галерее, я раздумывал над этим вопросом, поглядывая во двор, где в тот момент находились несколько моих братьев. Например, брат Оливер, сидя на трехногом табурете, старательно писал очередную «Мадонну с Младенцем»; но – нет, ему не хватало той изворотливости мышления, что я искал. Братья Мэллори и Джером подсыпали мульчу вокруг кустов у передней стены, но они еще дальше отстояли от необходимой тонкости подхода. А кто еще там был?
Кто-то вышел из кабинета брата Оливера в крытую галерею на другой стороне двора от меня. Его капюшон был поднят, затрудняя опознание, но по фигуре и движениям я предположил, что это брат Перегрин.