Хозяин берега

Словин Леонид Семенович

Прокурор области Довиденко принял меня как бедного родственника. Следуя сформулированной Бураковым «тактике упреждающих ударов», он «в порядке общей дисциплины» не дал мне войти — через секретаря предложил посидеть в приёмной.

Хотя должности наши начинались одинаково — «прокурор», дистанция между нами была примерно такой же, как между командиром роты и командиром полка или дивизии. Однако, если я и был командиром роты, то — «особого назначения», абсолютно самостоятельной, автономной, подчинявшейся непосредственно министру.

Проигнорировав

предложенное, я сразу протопал в кабинет. Как и в первый раз, когда я приезжал к нему знакомиться, Довиденко — длинный, худой, как жердь, — сидел за огромным, заваленным бумагами столом, лицо у него было серого, нездорового цвета, как у всех, кто проводит большую часть жизни в кабинете.

Впрочем, столов в кабинете было несколько. Тогда на соседнем лежала литература. Сейчас она тоже был здесь. Я не обратил внимания на название книг. Заметил лишь одну — «Прокуроры» Анатолия Безуглова. С автографом писателя.

— Ну, что у тебя стряслось? — спросил Довиденко милостиво, не имитируя, однако, движения тазом, как человек, который собирается подняться, чтобы поздороваться. Он отложил авторучку и протянул мне холодную потную ладонь.

— Если у тебя не очень важное — зайди к моему заму. Я каждую минуту могу уехать в обком…

Эдик Агаев обладал абсолютно точной информацией.

— Кудреватых приехал из Москвы. — Я дал понять, что тоже не лыком шит, и Довиденко с любопытством взглянул на меня. — Ну, что там с Касумовым? спросил я. — Дело об убийстве Пухова у меня в производстве, а я даже не могу допросить подозреваемого!

Довиденко улыбнулся механической улыбкой человека, давно разучившегося улыбаться:

— Мне позвонил Митрохин: «Водники отпустили браконьера, который убил рыбинспектора…» — «Где? Что?» — «Передали с парома: рядом с «козлятником» тайник, а в нём пистолет, из которого совершено убийство…»

— А кто сообщил Митрохину? Ни я, ни мой помощник ничего не знали!

— Мир не без добрых людей… Довиденко позвонили, он снял трубку.

— Да. Сейчас выхожу…

— А что Касумов? — спросил я. Довидеико запер сейф и двигался к двери. — Что он говорит?

— Касумов твердит, что он тайник этот ни разу не видел… Мы вместе спустились в подъезд. Я посмотрел на часы. Пора было ехать на кладбище, где я рассчитывал встретить вдову убитого рыбинспектора.

Пухова была одна. Она что-то поправляла среди венков. Рядом стояла тяжёлая хозяйственная сумка.

Я поздоровался. Пухова доверчиво взглянула в мою сторону. Она ничем не дала понять, что узнала меня.

Я отошёл. Фанерный обелиск со звездой на верхушке привлёк моё внимание. Был он свежепокрашенный, новый, как и металлическая ограда, начинавшаяся непривычно высоко над землёй. Дощечка на могиле гласила:

«Аббасов Саттар Габибулла-оглы, воин-интернационалист, инспектор рыбнадзора, 23 года, погиб при исполнении служебных обязанностей…»

Теперь, подумал я, обоих инспекторов связывает не только прежнее место работы.

Когда жена Пухова освободилась, я подошёл.

— Вот

зашла Серёже рассказать, как мы живём… — Пухова смахнула слезу. — Он ведь беспокоится там! Против этого было трудно возразить.

— Как дети? — спросил я.

— Дети и есть дети. Младшую отправляю в Челекен, к старикам. Старшего в городской пионерский лагерь. Вы идёте?

— Да.

Я оставил «Ниву» внизу, рядом с кафе, на двери которого было приколото объявление: «Кафе не работает. Нет воды».

Я взял у Пуховой сумку, она оказалась полной продуктов. Мы молча начали спускаться по тропинке, вокруг которой не было ни деревца — ничего, кроме могил и смерти.

Пухова что-то ещё говорила — скорее, для себя.

— Вы меня не помните, — сказал я. — Я новый водный прокурор. Вы даже собирались ко мне на приём…

— Как же! — спохватилась она. — Кто-то из ваших спрашивал про Серёжины бумаги. Разрешите… — Она нагнулась к сумке, которую я продолжал держать, быстро достала зеленоватую тетрадь, зажатую каким-то свёртком. Пожалуйста! В портфеле лежала вместе со школьными учебниками…

Я быстро открыл её где-то посередине, потом в конце. Это был список браконьеров, задерживавшихся Пуховым. Почему-то я рассчитывал на большее.

— Спасибо. Пухова отмахнулась:

— Зачем она мне…

— Других бумаг у вас не осталось? — спросил я.

— Нет. Меня уже спрашивали. И про докладную, которую Серёжа посылал в Москву год назад…

— А кто?

— Спрашивала-то? Начальство… Цаххан Алиев. Из управления приезжали… Да где же я её найду? У нас ведь даже обыск был тогда! Негативы искали… Серёжа к докладной фотографии приложил, кто, значит, осетрину у браконьеров брал. Там и номера машин, и снимки…

— И что?

— Всё забрали. Увезли. А сейчас ищут!

— А Сергея?

— Предупредили! Больше, мол, не делай, а то головы не сносишь. Вот и не снёс.

Я завёз Пухову домой, помог занести продукты и ещё несколько минут постоял в маленькой, заставленной вещами прихожей.

На вешалке я увидел синюю, с форменной кокардой, фуражку Пухова, высокие рыбацкие сапоги. В глубине квартиры висел портрет в траурной рамке.

— Вы разрешите от вас позвонить? — спросил я.

— Пожалуйста, звоните. Я набрал номер Агаева:

— Какие новости?

— Никаких. Если не считать того, что Мазут уже в красноводском следизоляторе… Генерал Эминов и областная прокуратура если берут, то берут крепко. — Я почувствовал в его словах укор.

— Я собираюсь подъехать на метеостанцию, посмотреть тайник.

— Дело хорошее. — Он не предложил мне себя в спутники.

Пока мы разговаривали, в дверь позвонили. Приехал Цаххан Алиев. Поздоровавшись, начальник рыбинспекции объяснил цель визита:

— Пухов сигнализировал о браконьерах. Вовремя мер не приняли, а сейчас высокое начальство как с цепи сорвалось. Требует копии докладной… Может, я рано заехал? — спросил он у Пуховой. — Вы хотели поискать бумаги. Искали?