Хозяин берега
Шрифт:
— Да нет их. — Она махнула рукой. — Всё тогда увезли! Пусть у себя ищут…
— Ну, ладно. Я всё-таки ещё заеду.
— А первые экземпляры? — спросил я у Цаххана, когда мы вышли.
— Как всегда… Списали. Переслали. Подшили. Отфутболили. И концов не видать. И копии найти не можем… Кстати, — он усмехнулся, что-то достал из кармана, протянул мне, — вы этого никогда ещё не видели…
Я взял в руки маленький полотняный мешочек, раздёрнул завязочку чёрные сухари с какой-то тёмной пылью. Принюхался — перец.
— Что
— Это здешняя чёрная метка. Предупреждение о смерти.
— Где вы это обнаружили?
— «Обнаружил»! — усмехнулся он. — На верёвочке к двери моего дома привязали. Предупреждают, чтобы я их не трогал. Но они меня напрасно пытаются испугать. Перед тем как сожгли Саттара Аббасова, мне тоже такую прислали. Я приносил к Буракову, показывал. Они ведь не на Саттара охотились — на меня…
— А что Бураков?
— Сказал, что у каждого милиционера десяток таких дома. И у него, и у Агаева тоже… — Он спрятал метку в карман. — Но я им яйца поотрываю, прежде чем они до меня доберутся.
«Что за странные обычаи… — подумал я. — Чёрные метки присылают одним, а убивают других…»
Машину я вёл сам.
Когда проезжали по центральной площади города, мы с Балой стали свидетелями прибытия в обком двух высоких гостей.
Крупный мужчина с депутатским значком и Золотой Звездой Героя и моложавый стройный генерал вышли из белой — со шторками на стёклах «Волги» и не спеша направились к подъезду. Их сопровождал уже знакомый мне зам-предисполкома Шалаев.
— Кто такие? — спросил я Балу.
— Не знаете? Кудреватых, директор сажевого комбината. С ним генерал Эминов — начальник областного управления.
Мы выехали из города.
Серое, затянутое низкими облаками небо неслось нам навстречу. Земля вокруг проживала свой самый счастливый, медовый, месяц — вся она была тёмно-зелёной, покрытой фиолетовым цветом верблюжьей колючки. Через две недели, знал я, от всего этого нежного цветения ничего не останется, поскольку это не степь, это пустыня. И она вернётся в свой исконный жёлто-серо-белый выгоревший естественный цвет.
Бала был идеальный попутчик. Он не начинал разговора первым — ёрзал, пыхтел, поправляя сползавшие на нос огромные свои очки, но всё же был нем, как рыба.
Трасса была пуста. Вблизи берега не было видно ни одной лодки, ни одной машины с перекупщиками. Всё тот же космический ландшафт — пески да колючки — сопровождал нас вдоль всего пути. Пустая, всё ещё малообжитая земля. Совсем недавно несколько незадачливых путешественников, ехавших на машине из Бекдаша в Красноводск, рассказывал мне кто-то, решили сократить путь и поехали напрямик через пустыню. Спустя несколько недель их нашли мёртвыми — заблудились в дороге, умерли. Видимо — от жажды. Шакалы поели останки.
Мы проскочили место, где в прошлый раз вместе с Хаджинуром остановили машину снабженца сажевого
Теперь мы мчали вдоль серых песков. И разнотравье здесь было в основном сине-серое, цвета ветоши. Почва казалась известково-белой, на небольших барханах тёмными кляксами чернели колючки, разросшиеся до размеров кустарников. Справа показались серо-зеленоватые тёмные полосы.
Не доезжая метеостанции, я круто повернул к берегу. Затормозил.
Нас успели заметить — от метеостанции к нам потянулась делегация: жена Касумова, малюсенький, смуглый до черноты усатый человек — Бокасса, которого я видел во время осмотра трупа Пухова, знакомый высокий казах — он и сейчас был выпивши, а может, так и не протрезвел с того дня, мальчик в коротких шортах с маленьким магнитофоном на шее и ещё несколько детей — мал мала меньше.
— Ну, как там он? — спросил Бокасса, крохотный «мальчик-дедушка» с толстыми усами. — Живой? — На лице его плавала та же, что и в прошлый раз, когда я увидел его впервые, странная гримаса — то ли печальная улыбка, то ли счастливый плач. — Как? Как? — Он наступал на нас с беспечной опасной шуткой сумасшедшего, и я принуждён был ответить ему словами Хаджинура Орезова:
— Отойди, Бокасса, не путайся под ногами!
Карлик тотчас же забыл о своих вопросах, счастливая страдальческая улыбка стала выглядеть более весёлой, даже игривой. Он присоединился к детям, став между мальчиком с «вокменом» — самым крупным из детей, которому Бокасса доходил головой до плеча, — и самым меньшим.
— Ну, как он? — повторила жена Мазута, здороваясь. — Передачи принимают?
— Должны, — сказал я. Она кивнула.
— Легко сказать — «принимают»… Я поеду, а с ними как? — Она показала на детей.
— Хорошо, — сказал я. — Соберите ему что-нибудь, мы захватим.
Она невнятно поблагодарила.
Я поискал глазами и увидел «козлятник» Касумова — он ничем не отличался от других таких же — прибитые «заподлицо» доски-«двадцатки» образовали глухой непроглядный круглый забор, достаточно высокий, поэтому взобраться снаружи и увидеть, что там, внутри, тоже не было возможности. От метеостанции к «козлятнику» тянулись электропровода. На калитке, навешенной изнутри и полностью прикрывавшей любые щели, висел огромный ржавый замок.
Я показал на забор.
— Откроете нам? Ключи есть?
Она полезла в карман цветастой, как у цыганок, юбки.
— Вот.
Втроём мы вошли в маленький, огороженный со всех сторон дворик. В середине находился домик или сарай, дверь которого забыли закрыть. Я заглянул внутрь — кроме верстака с инструментами, там стоял ещё маленький телевизор «Шилялис». На полу виднелось несколько гребных винтов, а на приколоченной к стене сарая перекладине висели два новеньких мотора «Вихрь-30».