Хозяин берега
Шрифт:
— А ты в курсе, что Мазут вытащил Пухова из воды, когда он чуть не утоп у банки Зубкова?
— Ну да, вытащил! До этого Серёжка два часа на моторе гонял за ним, пока Мазут его на камни не завёл! Если бы Серёжка утонул тогда, Мазуту срок обломился бы, как из аптеки!
— А кто узнал бы про это? — сонно поинтересовался Бураков. — Людей там не было!
— Были! Монтажники из Нефтегаза…
Говорили громко и много — не по делу. Но скольких я видел в жизни следователей и прокуроров, криминалистов и оперуполномоченных — толковых, юридически
Это давалось всегда только избранным, отмеченным особым даром. Сильные стороны таких людей нередко являлись продолжением их недостатков — неумения мыслить абстрактно, ограниченности, агрессивного, неуёмного честолюбия.
Я смотрел на окружающих меня сыщиков и думал: кто из них может оказаться сейчас наиболее удачливым? Уравновешенный, косая сажень в плечах, Бураков, разглядевший поэта Евтушенко на этикетке спичечного коробка, посвящённого Циолковскому? Горячий, идущий прямиком к цели Хаджинур Орезов? Мой тихий, сутулый, многодетный следователь Ниязов — вечно занятый проблемами детского сада, лекарств, панамок, колготок… А может, я сам?
Полковник Эдик Агаев величественно молчал, передоверив мне все полномочия. Вновь созданное управление внутренних дел Каспийского бассейна уже объявило о присылке бригады проверяющих — не менее трёх ревизоров, обещавших перетряхнуть все его бумаги, и мой однокашник чувствовал себя весьма неуютно.
— Этих людей хорошо допросили, тех, кому Пухов помогал вечером перетаскиваться? Джалиловых? — спросил я.
— Хорошо, — крикнул Хаджинур. Он сидел в углу у балюстрады. Между полами его незастёгнутой кожаной куртки виднелся ремень, шедший под мышку к кобуре. — Я сам с каждым говорил. Они ночевали на новой квартире.
— И никто не выходил до утра?
— Никто. Первым ушёл в семь утра зять — на работу. Я беседовал с бригадиром, он лично инструктировал его в половине восьмого. Надо ещё учесть: Сергея перед его гибелью видели много людей. Он весь день провёл в центре. Жене ничего утром не сказал. Ушёл, и всё. Может, ему кто-то был нужен?
На это счёт у меня имелась своя версия: Пухов искал встречи со мной. Наедине. Вне этих стен.
Извинившись, я вышел в приёмную. Гезель была на месте, на столе перед ней стоял красивый, старинной работы, глиняный кувшин — по утрам Гезель выходила на угол, где старая армянка в киоске каждый раз открывала специально для неё свежую банку виноградного сока.
— С Пуховой ты можешь меня связать, Гезель? Ты давно видела её?
— Жену Серёжи Пухова? — удивилась она. — Сегодня. Вернее, сейчас. Она, кстати, спросила, когда у вас приём.
— Какое совпадение!
— Я сказала — по понедельникам.
— Гезель! Сегодня только четверг!
— В обед она собирается на кладбище…
— Ничего не поделаешь, — сказал Бураков, когда после совещания я рассказал о плачевном состоянии, в котором пребывает прокурорская «Нива». Надо посылать Рустама,
— И всё? — спросил я.
— А что поделаешь? Всё равно виновника не найдём. Такие вещи можно вскрыть только случайно.
— Постарайтесь объяснить мне, зачем это сделали?
— Ну как зачем? — развёл руками Бураков. — В порядке общей дисциплины. Чтобы знали, что не вся власть у вас.
— Может, всё-таки из хулиганства? Бураков посопел в короткие широкие ноздри, будто продул двустволку, потом сказал:
— Не думаю, что из хулиганства. Это вас всё-таки припугивают.
— Кто, зачем?
— О-о-о, если б я знал, — сказал Бураков. — Такие уж условия игры. Вам намекнули, что здесь на каждого можно найти управу. Он ведь знали, что вы не будете поднимать сильный скандал.
— А почему они, по-вашему, это знали?
— У нас все про всех знают. Знают, что вы вчера ужинали с девушкой в ресторане, выпили пару рюмок коньяка, а потом ездили на машине, что запрещается. Уже основание, чтобы вас вздрючить. Потом поставили машину около дома, а не оставили в прокуратуре… Есть тактика упреждающих ударов, — рассудительно заключил Бураков. — Вперёд ваших шагов они вам легонечко так по носу дали, чтобы вы знали: полезете дальше — они вам найдут укорот серьёзнее. Сейчас я скажу Рустаму!
Он вышел, но в ту же секунду голова его снова показалась в дверях.
— Вас тут ждут.. — Он выразительно мигнул.
Я вышел в приёмную. Там было несколько человек — Бала, Ниязов, ещё кто-то. В углу весьма решительно, не глядя ни на кого, с голыми коленками, в чёрном траурном платье и таком же чёрном платке сидела жена Умара Кулиева. Я едва не назвал её про себя вдовой, хотя приговорённый к расстрелу муж Кулиевой пока ещё был жив.
— Ко мне? — спросил я. Она поднялась. — Проходите.
Едва мы уединились, за дверью кабинета воцарилась полная тишина. Я словно кожей почувствовал интерес моих коллег, вызванный приходом Кулиевой.
Я предложил ей сесть. Она села недовольно, ничем не дав понять, что помнит нашу первую встречу — на улице, накануне убийства Пухова.
— Гезель передала вам моё приглашение? — спросил я.
Она подняла голову. В приёмной скрипнули половицы, затем послышались чьи-то приглушённые шаги на балконе. Я поднялся, закрыл балконную дверь.
Кулиева молчала. Я начал разговор снова:
— Тогда, в переулке, вы хотели ко мне обратиться. Может, по поводу мужа?
— А что по поводу мужа? — Она вскинула голову. По её манерам я угадал в ней несовершеннолетнюю. В школе её не обучили ни полным предложениям, ни интонациям вежливости. — И так все знают. Знают и молчат… — Она дёрнула носом.
— Молчат? О чём?
Она пожала плечами. Разговаривать с ней было одно удовольствие.
— Кто все? — снова спросил я.
— А все!.. — Она махнула рукой.
— Я, например, ничего не знаю.