Хозяин берега
Шрифт:
«Не в этом ли причина «недостоверности» здешней жизни?»
У дома меня окликнули:
— Игорь Николаевич… — Я увидел милицейскую машину. — Дежурный послал за вами… — Из кабины высунулся помощник дежурного.
— Что-нибудь случилось?
— На сажевом комбинате ЧП: нефть прорвало. Большой ущерб! Комбинат хотел скрыть, но директор госзаповедника узнал. Дал телеграмму в Москву с просьбой создать государственную комиссию…
4
— …Так испортить настроение директору
Проворные пальцы представителя частнопредпринимательского капитала на восточном берегу быстро перебирали кожу на моих щеках, натягивая и тут же отпуская её в зависимости от взмахов и приземлений выдернутой с моим появлением из ножен особо острой, привезённой «оттуда» контрабандной бритвы.
— Закрыть установку, которую с такой помпой пустил… Говорят, Кудреватых кричал вам: «На том берегу один Баку сливает в море триста миллионов кубометров — так и его закройте!»
Парикмахеру были известны, самые свежие городские новости.
— «…Да я тебя за Можай загоню! На Камчатку…» Согомоныч ждал подтверждения, но я молчал.
— В городе только и разговоров, что о водной прокуратуре… Так им спокойно жилось! — наклоняясь почти к самому моему лицу и поминутно заглядывая в зеркало, нашёптывал Гарегин. — Браконьеры таскали осетров. Заводские сбрасывали отходы в море. Ни штрафов, ни санкций…
«Самое удобное для рыбинспектора, — отмечали мы с женой много лет назад в её студенческой курсовой работе на тему «Поведение браконьера в конфликтной ситуации», — это контактное поведение нарушителя. Объектное поведение неудобно, поскольку человек быстро выходит из этого состояния и, как последующая реакция, появляются преувеличения своей активной роли. Поэтому объектное поведение не переводится сразу в контактное, а только через конфликтное…»
Я вспомнил об этом, когда браконьер, в данном случае Кудреватых плечистый, с испитым, но приятным лицом, голубоглазый, властный, — пошёл в атаку на рыбинспекгора, то есть на меня.
— Водная прокуратура… Это сейчас модно — охрана окружающей среды!..
О! Он никак не хотел себя считать нарушителем, по чьей вине в море ушли тонны нефтепродуктов из-за никуда не годной системы очистки и блокировки, которыми никто не хотел заниматься! Эта работа не приносила ни денег, ни славы, и за неё не давали ни Героев, ни грамот.
— …Люди нацелены на большие свершения… — кричал браконьер.
И благодаря странной его логике, благодаря лицемерной демагогии многих десятилетий в этой конфликтной ситуации, я — рыбинспектор, поставленный представителем всего, что не может ни слова сказать за себя — плавающего, растущего, обитающего на дне бассейна, накрытого теперь масляной, уничтожающей всё блевотиной сажкомбината, — выглядел в его, директорской, интерпретации как человек никчёмный, живущий инструкциями, не видящий ничего вокруг, глубоко равнодушный к судьбе страны, поскольку сажа, которую выдавал на-гора Кудреватых, где-то там, в недоступных прокуратуре
— О чём говорить, когда вы образовали мёртвую зону! Уничтожили одним махом рыбное стадо! Вы понимаете, что вы сделали… — В запале я пренебрёг важным правилом: не увеличивать нагрузку на человека, находящегося в раздражённом состоянии, а, наоборот, дружелюбно стремиться вывести из него — в таком случае больше вероятности, что поведение его не станет и вовсе агрессивным. — Я вынужден закрыть установку. Сегодня же вы получите от нас письменное предписание…
— Прокурор области отменит ваше указание! — заорал он.
— У него нет прав!
— Есть ещё обком партии…
— А он причём?
— Обком, по-вашему, ни при чём? Вы выше обкома? — Ещё раньше, до того как разговор наш перешёл на крик, Кудреватых вернулся к столу, выдвинул ящик, что-то поискал в нём, не нашёл, задвинул, вернулся назад. — Обком партии вам не указ?
— Мы выполняем указания Генерального прокурора…
— Вот и договорились! — продолжал орать на меня Кудреватых. Он вернулся к столу, пошарил в ящике — по-видимому, выключил диктофон. — Обком для тебя никто!
Я нарушил золотое правил о службы и уже пожинал плоды этой оплошности. Было бы куда дипломатичнее, если бы, перед тем как закрыть установку, я бы пришёл к директору со словами извинения:
— Вынужден! Пойми правильно. Жмут на меня! И Кудреватых понял бы!
— Я не обижаюсь… — Подумав, он, может, пригласил бы меня на свадьбу своего сына. Судя по всему, там должна была собраться вся восточнокаспийская элита.
А вместо этого! Оскорблённый и униженный, вернувшись, я поднял трубку и неожиданно для себя позвонил Мурадовой. Она была на месте.
— Я не буду называть себя. Интересно, узнаете ли вы, кто вам звонит…
— Уже узнала! — Я почувствовал, что ей приятен мой звонок, она ждала его.
— Как вы смотрите, если мы вместе пообедаем, конечно, если вы не избавились от этой неудобной привычки…
— Представьте, не успела!
— Очень хорошо.
— …Взять, к примеру, рыбкомбинат! — Чистые пухлые пальцы Согомоныча бегали по моему лицу, не причиняя никаких неудобств. — Рыбкомбинат никогда не выполнял плана, а всегда был с наваром… — Он не мог работать молча.
— Как? А очень просто. Бегут в обком. Так и так… «Конец квартала, а рыба не идёт…» Оттуда звонок Сувалдину: «Пустите рыбкомбинат в заповедник! В порядке исключения!»
До меня не сразу дошёл смысл долгого его монолога, но, подытожив, я понял: Согомоныч и какая-то группа людей, близких ему, связывали свои надежды на оздоровление обстановки с моим появлением. Предполагалось, что водная прокуратура и я лично можем поставить предел ведомственному беззаконию.
Я спросил:
— Вам кажется, что рыбинспекция работает неэффективно?