Хозяин берега

Словин Леонид Семенович

На мгновение бритва в руках Согомоныча дрогнула, но в следующую секунду она так же ровно и легко поползла по моей намыленной физиономии…

— Стараются… — Он кивнул за окно, на призыв расстрелять убийцу Умара Кулиева. — Скоро тут такое начнётся! Каждую весну у них настоящая война на море. Автоматы, вертолёты… Сами увидите. Главное, всё равно никого не поймают. А если поймают — то мелкую сошку. Не знаю, как это там у них выходит, но крупная никогда не попадается. Может, с вашим приходом что-то изменится…

Я прервал

его философствование:

— А если конкретно?

Согомоныч обтёр свою раздвижную опасную бритву о белый листочек, вздохнул и категорически отрезал:

— Я думаю, большего вам никто не скажет.

— Может, и скажет. Кроме того, существует уголовная ответственность для тех, кто знает о совершённом преступлении и молчит.

Согомоныч пожал плечами. Мы были вдвоём. К его уютной частной лавочке никто нас не слышал.

— Дай-то бог… Но не думаю. У нас не Сицилия, но длинный язык могут отрезать в два счёта…

— Бывают и такие случаи?

— О, сколько хотите! — Согомоныч предпочёл переменить тему. — А вы, оказывается, не только на воду смотрите! Освежить? Тонкая туалетная вода «О'жён», Франция! Совершенно необходима мужчине — Он заговорщицки на меня взглянул, словно уже всё знал обо мне и Анне Мурадовой.

Я-то полагал, что по крайней мере ещё неделю мы можем встречаться совершенно спокойно.

— Спасибо, — сказал я, кладя на стол художника его гонорар. — Сейчас, правда, мне предстоит свидание не с женщиной. Я бы сказал, с одним из наиболее мужественных мужчин города. Кстати, когда свадьба у сына Кудреватых?

— В субботу. На той неделе.

Бала ждал меня в кабинете вместе с болезненной, средних лет блондинкой, которую я видел на похоронах Пухова, — она разговаривала тогда с Анной Мурадовой.

Когда я вошёл, женщина испуганно оглянулась.

— Это Татьяна Ивановна, вдова Ветлугина, — представил её Бала. — Мы только начали… Значит, в ночь, когда это случилось, дома вы не ночевали? — спросил мой помощник у Ветлугиной.

— Я работала. А кроме того… Видите ли… У нас две квартиры. Мы жили то у него, то у меня. А иногда каждый уходил к себе…

Я сел. Ветлугина тревожно взглянула на меня, снова обернулась к Бале.

— …Сходились, расходились. Одно время Саша страшно пил. Его направляли в ЛТП, он давал мне слово не пить, не выдерживал…

— А в последнее время перед его гибелью?

— Последнее время держался… Но я боялась оставлять его одного, когда у меня были ночные дежурства. Соседи и прочее. Он у меня не прописан…

— Тогда он ночевал у себя?

— Да. И в ту ночь тоже. Я пришла утром, была в уверенности, что он дома. И вдруг приходит его приятель… Садык…

— Баларгимов Садык, — пояснил мне Бала.

— Все его зовут Садык. Сказал: поехали они на качкалдаков. Саша стал давать ему прикурить, перевернул лодку. Произошёл выстрел… Там всё записано. — Она показала

на уголовное дело, лежавшее на столе перед Балой.

Мы помолчали все трое, наблюдая, как Гезель поливает над балюстрадой цветы, что-то тихо мурлыкая под нос для своего малыша.

— Вы раньше Баларгимова знали? — спросил я.

— Видела несколько раз. — Ветлугина снова насторожилась.

— Муж дружил с ним?

— Дома он у нас никогда не был. Я вообще не любила его. компании. Ничего хорошего… Одна пьянка! Знаю, что они встречались. Саша последнее время был на инвалидности, не работал…

— Травма?

— С лёгкими у него было плохо. Вообще-то он подрабатывал, только в штате не состоял. У нас своя машина. Смотришь, подвезёт кого-нибудь. Заплатят.

— Вообще-то он рыбак? Она замялась.

— Иногда приносил рыбу.

— Осетрину?

— Ну да… Но где брал? Этого не знаю. — Я продолжал расспрашивать:

— С Касумовым вы знакомы?

— Первый раз слышу.

— Ваш муж помогал тушить ему «козлятник». Его кличка

— Мазут.

— Мазут — я слышала.

В кабинет постучали, это был Хаджинур Орезов.

— Извините, Игорь Николаевич. Я не знал, что вы не одни.

— Я скоро освобожусь.

Прежде чем дверь закрылась, я разглядел в коридоре приземистого, с чёрными живыми глазами мужчину, смахивавшего по одежде на рыбака, Я понял, что это Баларгимов.

— Сколько уже прошло, как он утоп? Года два? — У него был грубоватый глухой тенор, речь — простая, и я не почувствовал в нём ни робости, ни испуга ни перед нами, ни вообще перед вызовом в прокуратуру. — Небось и косточки уж давно сгнили!

Он сидел на том же стуле, что и Ветлугина, тяжело и свободно, ни разу не оглянувшись на дверь.

— Как всё вышло? — спросил Бала.

— Ну, как…

Баларгимов повторил сказанное им на допросе, не путаясь и ничего не добавляя.

— …Когда перевернулись, я отплыл немного, чувствую — дно. Кричу: «Монтёр! (Кличка у Сашки такая.) Ты где?» «А темно. Мы ушли метров на сто от берега. Хоть глаза выколи… Где искать? Сам мокрый. Всё утонуло. Думаю: «Козёл! Сам выберешься, не мальчик. Верзила под потолок!» Потянул домой, а назавтра прихожу, спрашиваю: «Сашка приходил?»

— «Нет!..»

Я ощутил знакомую грубую манеру общения — следствие сурового жизненного опыта, непоказного презрения ко всему — к смерти, к жизни, к тому, что происходило раньше, потом, вчера, завтра.

«Странно: его фамилия ни разу не упоминалась среди браконьерских…» подумал я.

— Вы сразу заявили в милицию? — спросил Бала.

— В этот день не пошёл. Подумал: нажрался после купания, спит где-нибудь! А на другой день пошёл.

Баларгимов был одинаково презрителен — это чувствовалось из его рассказа — и к самому себе, и к погибшему и не собирался от нас это скрывать.