Холодное солнце
Шрифт:
– Почему?
– Иди-иди, некогда объясняться. Прешь, понимаешь, как танк! А если там… В общем, марш назад!
… Снег накрыл их сантиметровым слоем, а Силыч все не возвращался. Подполковник нервничал, играя желваками, а Бармин усиленно дышал на пальцы рук. Разгоряченные тела их остыли, и мороз пробирался под рукава и воротники.
– Теперь наша очередь, Бармин, – наконец сказал подполковник.
– Подождем немного. Думаю, вот-вот придет!
– Он должен был вернуться полчаса назад. Что-то случилось. А это значит, что мы у цели! – Подполковник
Они решили взобраться на ближайшую сопку и оглядеться. Однако на вершине было сплошное молоко от кружащегося и бьющего в глаза снега. Подполковник показал Бармину рукой куда-то вниз и лег на спину.
Бармин последовал его примеру. Они стали сползать в распадок. Снег плотно облепил их, так что они были незаметны на склоне. Между порывами ветра им удавалось посмотреть вниз, и тогда они видели светящуюся точку и рядом что-то вроде человеческого силуэта.
Борис Алексеевич чуть притормозил и подождал Бармина.
– Приготовь оружие. Может случиться драчка. Надеюсь, жилет на тебе?
– Под курткой, – прошептал Бармин. – А почему драчка?
– Там лежит Силыч. Сам он упасть не мог. Значит, ему помогли. Только не лезь вперед. И еще: смотри по сторонам. Они где-то здесь притаились. Фонарь на снегу – приманка. О-па! Вот один!
Подполковник указал рукой на подножие сопки, где тлел маленький красный огонек. Кто-то курил, лежа на земле. Подполковник стал забирать вправо, чтобы оказаться над курящим. Их с Барминым все еще не заметили.
Когда до засевшего в снегу оставалось не больше десяти метров, Борис Алексеевич встал и, держа перед собой оружие, нацеленное на огонек сигареты, побежал. Куривший заметил подполковника, когда тот уже летел на него сверху, вытянув вперед руки с десантным автоматом.
Удар приклада пришелся сидевшему в засаде в ухо. Он охнул и уткнулся в снег. Бармин съехал к подножию и тут понял, что находится рядом с выходом Уклона на поверхность. Он хотел сообщить об этом подполковнику, но тут все поплыло у него перед глазами, и земля, встав перед ним отвесно, ударила его обледенелым сланцем в лоб.
– Никуда я с тобой не поеду, – сказала Вероника Николаевна, зябко передернув плечами.
Она сидела в кресле, кутаясь в пуховый платок. Илья Борисович прогуливался перед ней, заложив руки за спину.
– Значит, ты не хочешь увидеть настоящее море? Ты представить себе не можешь, какое это блаженство – сидеть в горячем песке, а потом бросаться в волну! Ну, хочешь, я куплю тебе остров, где ты будешь королевой. Ты будешь срывать с пальмы бананы, а черные мальчишки, как обезьянки, будут доставать для тебя кокосы. Ты не веришь мне?!
– Как обезьянки… – Вероника Николаевна усмехнулась. – Не надо, Илья. Я все равно никуда не поеду отсюда!
– Но почему?!
– Потому что не хочу оставлять обезьянок, которые доставали для тебя кокосы! Не делай удивленные глаза, не надо! Я знаю, ты решил избавиться от них! Ты хочешь начать новую
– Что же в этом плохого, дорогая?!
– Люди с Объекта могут тебе помешать. Они знают, откуда взялось твое богатство и, главное, какой ценой. Сколько за эти слитки полегло обезьянок? Что ты задумал: уморить всех голодом или заморозить? Правда, тебе удобней сжечь их… Что ж, я сгорю одна из первых!
– У тебя жар! – сверкнул глазами Илья Борисович. – Какой там голод! Закрома от консервов ломятся. Топлива в цистернах на пять лет вперед. Все, что я здесь делаю, – для них, для людей!
– Ты не на трибуне. Не кричи! Какие там люди?! Они для тебя материал. Человеческий материал. Разве это не твои слова? Сначала ты убил моего отца. Убил, убил! Мама рассказала мне об этом перед смертью. И все из-за этого открытия, из-за руды этой проклятой. Кстати, и жил ты с мамой после этого только для того, чтобы тайна смерти отца не стала всеобщим достоянием. Жил, жил… да и отравил!
– Замолчи! – Голос Ильи Борисовича задрожал. – Гадкая девчонка! – Блюм опустился в кресло, держась за сердце.
– Отравил, – продолжала Вероника Николаевна. – Ведь она грозилась все рассказать. Она была виновата перед отцом и очень этим мучилась. Кажется, тогда же приехал на Манское и этот твой фармацевт с уголовными наклонностями. Он подсказал тебе, как незаметно убрать человека.
– Вероника, – твердым голосом начал Илья Борисович, – тебе надо уменьшить дозу и почаще бывать на воздухе. Дурь так и прет из тебя!
– А потом ты принялся за меня, – не обращая внимания на слова Блюма, продолжала она. – Нет-нет, ты не боялся, что я могу что-то рассказать о тебе. Просто ты вдруг заметил меня и… захотел иметь девочку. Я помню, с каким удовольствием ты растлевал меня.
– По-моему, ты была не против! – усмехнулся Блюм. – Или я ошибаюсь?
– Я тогда ничего не понимала, да и ты никого не подпускал ко мне. Сознайся, ты ведь хотел убить Донского тогда, двадцать лет назад? Работяги избили его тогда по твоему приказу. Хорошо еще, что там не было твоего Березы. Этот пес не отпустил бы Глеба.
– Нехорошо так о покойнике, Вероничка! – Блюм с издевкой смотрел на нее.
– Я возненавидела тебя. Мне не повезло: ты успел вынуть меня из петли. Второй раз на это было трудно решиться… Но ведь были таблетки! Можно было принять целый пузырек и уже никогда не проснуться. Вот тогда тебе опять понадобился Аптекарь. Он посадил меня на иглу. Ты прав, когда кричишь, что я несчастная наркоманка и потому никому не нужна…
– Даже ему, слышишь, твоему Донскому! – взвился побледневший Илья Борисович.